А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Копье Судьбы" (страница 10)

   Его перебил низкий мужской голос:
   – Подождите, подождите. Вас из милиции беспокоят. Все в порядке? Вы слышите меня?
   Сердце неприятно екнуло.
   – Да-да.
   – Что же вы нас обманываете? Мы думали, что вы с нами искренни, а что вы придумали?…
   «Они все знают, – с ужасом думал Ганс, вслух вежливо поддакивая своему собеседнику. – Обмануть, пообещать, что все сделаю. А на самом деле – быстро забрать копье из сейфа – и в аэропорт. Может быть, они просто не успеют меня поймать. Эх, видели бы дед с отцом, как надо мной издеваются их любимые русские!»
* * *
   – Послушай, как ты думаешь… Знаешь что, я вот решил… Место на кладбище надо обязательно подыскать хорошее. Ты не помнишь?… Я совсем ничего не соображаю. В голове не укладывается. Папа, папа, как же так…
   Ольга смотрела на Игоря, нервно меряющего шагами просторную кухню. И ей казалось, что все его невысказанные мысли, эти болезненные грустные мелодии, слышны очень отчетливо.
   Муж хочет знать, когда можно будет забрать тело отца из морга. Думает о поминках – но как заказывать зал в кафе или ресторане, если точная дата похорон пока не известна? Один из постоянных пациентов Игоря – большая шишка в столичной мэрии. Муж предполагает, что через него можно было бы договориться о хорошем месте на кладбище.
   Все эти моменты, мучительные, печальные, своей необходимостью и срочностью анестезируют боль. На какой-то период, не сильно. Но все-таки становится хотя бы немного легче.
   Теперь понятен смысл похоронных обрядов – прощание с покойным в кругу родственников, те же поминки. Живые люди помогают пережить тяжесть расставания с мертвым.
   Однако как же все-таки больно… Действительно, в голове не укладывается: Юрия Ивановича больше нет.
   И эти взрывы болезненных вопросов. Если бы они после тренинга не пошли в сауну, где отключили мобильники, – наверное, можно было бы как-то помочь отцу? Тем более Игорь говорил о нехороших предчувствиях, сразу после тренинга ему казалось, что вот-вот должно произойти какое-то трагическое событие. Но он решил: это подсознание сигнализирует насчет его личных проблем. А об отце даже не подумал.
   – Наши родители – это черта, отделяющая нас самих от смерти. Так больно потому, что мы боимся. Боимся смерти. А ведь ее не надо бояться. От страхов ничего не изменится. Смерть – это просто такая фаза жизни, финальная…
   Его беспомощные фразы. Попытка собственной психотерапии. Синяки, глубокие тени под любимыми глазами.
   Изменившееся лицо, неузнаваемое. Даже слегка чужое.
   Если бы Игорь мог поплакать. Если бы она сама могла обнять его, погладить по голове, прижаться к любимому телу крепко-крепко, стараясь впитать, как губка, все страдания мужа…
   «Смерть свекра меня словно заморозила. Так это все неожиданно, так внезапно, – с ужасом думала Ольга, лихорадочно переводя взгляд с желто-синих кухонных штор на такие же, желто-синие, баночки для крупы, выставленные на полке. – Я понимаю, что надо Игорю. Только слова поддержки застревают в горле. Не находятся. Он столько раз помогал другим, тем своим пациентам, которые теряли близких. И вот у нас беда, а мы ничего не можем с ней поделать».
   Она просто разглядывала кухню. Здесь каждый предмет и любая мелочь идеально вписываются в общий интерьер.
   Было непросто добиться такого результата. Строители выпивали, могли не прийти в назначенное время. Иногда допускали брак – стыки между плиткой на полу кое-где вышли не совсем ровные, излишне широкие. Она голос сорвала, пока эти горе-мастера поняли, что от них требуется, и соблаговолили переделать некачественную работу. Но игра стоила свеч. После ремонта Игоря отсюда за уши не вытащить. Ему удобно работать на угловом диванчике, подложив под поясницу яркую упругую подушечку. Устроившись здесь с чашкой чая, он может часами просматривать бумаги или читать.
   Кухонная мебель, легкая, прозрачная, все эти шкафчики, без которых не обойтись, ничуть не утяжеляют пространство. На новенькой плите удобно варить борщ – такой, как Игорь любит, наваристый, густой. Единственное, чего здесь пока не хватает, – какого-нибудь уютного штриха, оригинальной детали, делающей это пространство живым, теплым, а не просто идеальным снимком для любого каталога мебели. Возможно, надо будет подобрать сюда пару вышитых картин. Что-нибудь кулинарное, фрукты, овощи. Тогда к кухне точно никто не сможет придраться!
   Скоро будут отремонтированы гостиная, спальня. И дом станет именно таким, каким должен быть, – стильным, уютным, с собственной, свойственной только ему, атмосферой. Он станет местом, куда Игорь, может быть, в конце концов захочет приходить. Или не захочет?
   Можно называть его мужем. Упрямо, не только болтая с подругами, но даже наедине с собой, в собственных мыслях. «Мысль материальна, мечты сбываются», – на каждом тренинге повторяет Игорь. Так пусть же они сбудутся! Сбудутся! Регистрация отношений, банальный штамп в паспорте – но все-таки это так важно.
   Игорь рядом, но вместе с тем далеко. Разрешил войти в свою жизнь, позволил заботиться о себе. Но он не зависит от этого совершенно, ни капельки. Если любимый борщ исчезнет и на полу окажутся серые катышки пыли, а в гречке заведутся противные жирные червячки – он просто пожмет плечами. Ему безразличен быт, и семья, и даже женщины. И если Игорь решится расписаться и будет свадьба, темный костюм, вихрь белого платья, то… Будет все. Это как проба на золоте. Знак качества семьи, любви. Настоящих отношений…
   …В молодости мама была похожа на волшебную фею, на сказочную жар-птицу, на принцессу.
   В полумраке памяти виднеется пыльное овальное зеркало с горящими по бокам его светильниками в виде свечей. Зеркало кажется совсем тусклым. Но не отражение!
   Мама, мамочка. Льняные волосы до пояса. Глаза синие-пресиние. На ней очень красивое платье – красное, состоящее из множества сверкающих блестящих кружочков.
   Как хочется их потрогать. А еще хочется, чтобы мамочка села рядом или взяла на руки. Она так вкусно пахнет – цветами и сладостями. Точно ведь: настоящая принцесса из сказки, красавица.
   – Отстань от меня, ты испортишь мне платье!
   Ее лицо красиво даже в надменном раздражении.
   Оля глотает слезы. Больше всего на свете хочется к маме. Почему она так говорит? Ведь мамочка самая лучшая…
   Ее нельзя трогать. К ней лучше не приближаться. Не стоит попадаться маме на глаза, когда она в плохом настроении. А она все время в плохом настроении. В театре, где она служит, вечные интриги, и ведущие роли отдают бездарям, а мама, талантливая и красивая, вынуждена довольствоваться чуть ли не банальным: «Кушать подано».
   Мама говорит на эти темы очень часто и всегда расстраивается.
   Надо ее как-то приободрить.
   Порадовать.
   Сначала Оля хотела подарить маме помаду в красивом золотистом футлярчике. И даже заприметила такую, красную, в магазине возле дома. Но тетенька-продавщица помаду не дала, сказала, что нужны денежки.
   Конечно, денежки можно было бы взять у мамочки. Она все время ругается и говорит по телефону с тетей Галей:
   – Режиссер сошел с ума! Какая Джульетта из этой карги, ей только Бабу-Ягу играть.
   Мама, вечно занятая своими разговорами, и не заметила бы ничего. Она вообще ни на что не обращает внимания, и можно тайком убежать во двор или выбросить в мусорное ведро ненавистную кашу.
   И денежки тоже можно было бы взять. Вряд ли мама обнаружила бы их пропажу.
   Но воспитательница в детском садике говорила, что брать чужое без спроса нехорошо. А если у мамочки спросить – то она уже не удивится подарку.
   И тогда Оля подарила ей красивую картинку, которую почти неделю рисовала в детском садике.
   На картинке было столько красоты! Получилось нарисовать ровный кружок с крапинками-пунктирами, солнышко с лучиками. И тучки вышли кругленькие, белые. Лес – из елочек и березок, треугольнички и кудряшки, веточки. Но самая большая красота – это, конечно, принцесса с золотыми волосами. И принц рядом с ней. Только коня нарисовать не получилось. Конь принца напоминал скорее стол, что было просто смешно и совершенно недопустимо. Поэтому вместо коня Оля сделала «каляки-маляки» – допустим, земля там уже начинается. Или это стена такая. Ну или еще что-нибудь.
   И подписала свою красоту: «Мама и папа» – воспитательница так научила, хотя лицо у нее вдруг сделалось грустным.
   – Папа? Да твой папа знаешь кто? – холодно сказала мать, когда Оля протянула ей картинку.
   Она сразу замерла. Про папку сейчас рассказ будет. Скорее бы…
   – Да твой отец – просто кусок собачьего дерьма! Идиот конченый! Сначала у него денег на аборт не было. И у меня ни гроша, а взять неоткуда. Без денег же разве что толковое сделают? Зарежут – это да… Но нашлись добрые люди, помогли, к врачу хорошему записали. А этот идиот тогда что придумал. Закрыл меня. Запер в комнате. Я ручку дергаю – закрыто, ключа нет. Так и не попала к врачу. А с моим-то сроком меня и так уже не имели права брать, а там запись плотная, и что? Все! Рожать пришлось. С тобой год просидела. Режиссер себе кралю нашел – ни рожи, ни кожи. Все твой папаша…
   Тогда Оля ничего не поняла. Что такое аборт? Почему папа не пускал маму к врачу? Почему у него не было денежек? И как это папка может быть куском дерьма? Собачьего причем… Во дворе полно таких кучек, все дети знают, что наступать в них не надо. Но какая тут связь с папой?
   – А где он? – только и нашлась что спросить Оля, изо всех сил стараясь не разреветься. Все было просто ужасно: картинка маме не понравилась, и папа – собачья какашка, а злой он какой, злой…
   – В горах своих разбился и сдох, придурок конченый. – Мама счастливо улыбнулась и стала сразу хорошенькой-прехорошенькой. – И это к лучшему. Любила я этого подонка. Если бы жил – сидела бы дома, как клуша, борщи бы ему варила и котлеты жарила. Вот и все искусство. Такое, деточка, бывает при любви умственное затмение. Понимаешь? Бывает лунное затмение, солнечное. И умственное тоже бывает…
   Осознание смысла того разговора приходило постепенно.
   Сначала Оля узнала значение непонятных слов. Потом вдруг поняла: если бы не папа – ничего бы не было.
   Утренний прохладный воздух со вкусом розового рассвета. Нежное прикосновение солнца к коленкам. Тающий на языке кусочек шоколада. Новое сиреневое платье.
   Ничего вот этого – нет.
   И ее самой нет.
   Это можно с трудом понять. Но нельзя представить.
   Любовь к отцу – это как одеяло, укрывающее с головой. Фонарик, сноп света, и можно читать книжку.
   Оля читала папину жизнь с увлечением. Когда не осталось неизвестных страниц – бабушка с дедушкой рассказали про папу все-все, и как он учился, и как увлекся альпинизмом, и как познакомился с мамой, – она стала мысленно писать собственные.
   Если бы папка жил вместе с ними, то Оля бы так старалась, так старалась! От мамы толка нет. Но ничего, папка бы понял: и маленькая девочка может быть хозяйкой. Всему можно научиться: и картошку румяную жарить, и пол подметать. А еще она гладила бы папины рубашки, связала бы ему теплый свитер. Вышила бы красивый узор на носовом платке, пусть хвастается перед друзьями…
   – Дура, что же ты у меня за дура такая, – стонала мама, просматривая Олин дневник. – Одни тройки в четверти. Ты же в институт не поступишь, придется на завод идти. Или вообще уборщицей вкалывать! Хотя… – она вдруг взяла Олю за плечо и завертела в разные стороны, как послушную куклу, – …фигурка вроде ничего у тебя. И лицо красивое, как у папаши твоего, скота… Но в театральный пройти тебе не светит. Ты мертвая, понимаешь? Ты спишь все время! Тебе надо перестать быть такой клушей. Иначе даже замуж удачно не выйдешь! Просыпайся!
   «А если бы ты знала, что твоя мать тебя хотела убить? – думала Оля, наливая маме ароматных, только что сваренных щей. – Просыпайся… Зачем, мама? Кому я нужна?»
   Но вслух она никогда такого не говорила.
   Жалела мать.
   Нет больше принцессы. Исчезло волшебство феи. Жар-птица облезла и потускнела.
   У мамы уже постаревшее лицо обиженной куклы.
   Мальчики в ее спальне все моложе – а задерживаются все реже, даже кофе пить не хотят утром, поплещутся над умывальником – и за дверь.
   Но какая-никакая – а мать. Жалко ее. Хотя и сущий ребенок, конечно. Не зашьешь ей вовремя колготки – пойдет со «стрелкой», повыше подтянет, лаком капнет и думает, что и так сойдет, что никто не заметит.
   Вот, говорит, что Оля спит. Может, спит. И ей это нравится. А чем плохо? Шторы в гостиную сшила в тон диванному покрывалу. Пирожки научилась из дрожжевого теста печь – во рту тают, а чтобы они подрумянились, их, оказывается, надо белком смазать перед тем, как в духовку поставить.
   Может, это и есть сон. Только мама могла бы на это не жаловаться. Вон как за обе щеки щи наворачивает! Если бы еще отец был рядом…
   Впрочем, скоро мама перестала ворчать по поводу того, что Оля вечно на кухне торчит. Наоборот, даже стала просить:
   – Жаркое приготовь! А пирожки печь умеешь?
   Еще бы, все на Арсения старалась впечатление произвести.
   И Оля тоже старалась.
   Арсений, конечно, был немолод, даже старше мамы. И красивым назвать его тоже язык не поворачивался: высокий, с проплешинами лоб, беззащитные глаза за толстыми линзами очков, полнота. Но вместе с тем он нравился Оле куда больше маминых молоденьких кавалеров-актеров.
   Арсений курил трубку, и легкий вишневый аромат впитался в его уютные свободные мягкие свитера, вельветовые пиджаки. А как он говорил… Сыпал незнакомыми именами, названиями каких-то стран, непривычными словами. Так ловко бабы в деревне лузгают семечки. Но семечки – это просто, а в его речи переплетались прекрасные тайны, загадочные мечты.
   – Арсюша, а ты напишешь для меня роль? – жеманничала мама, подавая жаркое «собственного» приготовления. – Что-нибудь романтичное, волнующее, мне под стать.
   Арсений молча жевал, и Оле было неловко за маму. Кажется, только она верила в то, что дочь можно выдавать за свою сестру и никто ни о чем не догадается.
   Долгое время Ольга считала: мамин кавалер – режиссер. Стараясь случайно не проболтаться, не назвать маму мамой, она предпочитала отмалчиваться. Только раз, после долгого его отсутствия, не удержалась и спросила:
   – Наверное, вы на съемках были?
   У него оказался приятный смех. Бархатный и какой-то очень уютный.
   Он подошел к полке с видеокассетами, достал несколько:
   – Я не актер, не режиссер. Есть у меня другое хобби – сценарии писать. Вот эти истории придуманы мной. Впрочем, я не отношусь к этому слишком серьезно. Так, баловался по молодости на досуге…
   Потом, анализируя события, предшествующие ссоре с мамой, Оля поняла: мама уже все поняла, подозревала, предчувствовала. Поэтому и старалась встречаться с Арсением не дома. Полюбила вдруг прогулки в Ботаническом саду и даже рестораны (мама, ты помнишь? «Не могу видеть в кабаках вульгарных шлюх!» После этого рестораны представлялись средоточием вселенского зла. А там просто много молоденьких девушек. Красивых и молоденьких. Вульгарность – это неумение стареть, мама…).
   Только ни к чему мамины уловки не привели.
   У него в тот день был странный взгляд. Не теплый, ласковый, как обычно, – напряженный.
   Ну и слова – как обухом по голове.
   – Выходи за меня замуж.
   Что это?
   Это он говорит ей?
   А как же мама, как?…
   А никак. Никак. У него приятный смех, и добрые глаза, и даже обтянутый свитером животик – это красиво. Когда Арсений ест мясо с картошкой – у него блаженствуют даже кончики ресниц. Так что животик – отлично.
   Животик все решил.
   – Я согласна…
   … – Это я убил папу. Это я его убил!
   Страшная фраза. Голос Игоря. Слезы в его глазах.
   Как кипятком. Больше никаких воспоминаний, только настоящее, болезненное, мучительное.
   – Оль, я его убил…
   Она поняла: ледяной ужас внутри ее наконец-то растаял.
   – Господи, да что же ты говоришь такое! – Ольга обняла напряженное тело Игоря. – Не говори так, ты же не знал, не хотел! Нам очень больно, но надо через это пройти. Потому что папу не вернешь, а нам жить.
   – Это я убил его…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация