А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Физиологическая фантазия. Бог ищет тебя" (страница 1)

   Лола Елистратова
   Физиологическая фантазия. Бог ищет тебя

   ФИЗИОЛОГИЧЕСКАЯ ФАНТАЗИЯ
   Роман с чудовищем

   Посвящается Галине Владимировне Белоглазовой (Панкратовой)
   ФАУСТ
   Мне скучно, бес
   МЕФИСТОФЕЛЬ
   … Задай мне лишь задачу.
   ФАУСТ
   Что там белеет? Говори.
   МЕФИСТОФЕЛЬ
   Корабль испанский трехмачтовый.
   Пристать в Голландию готовый.
   ФАУСТ
   Все утопить.
   МЕФИСТОФЕЛЬ
   Сейчас.
(А. Пушкин. «Сцена из Фауста»)

   ПРОЛОГ-БУФФ

   ХОЗЯИН БАЛАГАНА. Сегодня, в пятницу, 30 февраля, прославленные комедианты представят на нашем театре несравненную и всему миру известную пьесу под названием:
...
   Преступная жизнь и ужасающая смерть
   великого архиколдуна доктора Фауста,
   превосходное и от начала до конца
   увеселительное представление.
   К сведению зрителей, развлечение редкостное и бесспорно заслуживающее двойной платы. Кто слышал, расскажи другим.
   (Идет по сцене с криками.)
   Волшебно-комическая пьеса!
   Механический балет-маскарад!
   Занимательные и великолепные метаморфозы, превращения и перемены!
   Световидный или кинетозографический театр, состоящий из замечательной во всех отношениях местности города Москвы!
   (Заходя за кулисы.)
   Вид ада с превосходным фейерверком, куда черти утаскивают Фауста.
   ФАУСТА (выходит на сцену, молодая красивая женщина с белокурым хвостом на макушке, в джинсах с низким поясом). Еще чего! Никто и никуда меня не утащит.
   КРИТИК (сидит сбоку от сцены). Но позвольте… Фауст не может быть женщиной. Это же нонсенс. Опять какая-то безобразная дамская путаница.
   ФАУСТА (пляшет и поет). Ля-ля-ля…
   КРИТИКЕССА (сидит с другого боку от сцены). Интересно будет взглянуть на Маргариту.
   МАРК (выходит на сцену, смущенно поправляя очки на переносице). Здравствуйте.
   ХОЗЯИН БАЛАГАНА (высовываясь из-за кулис). Мы покажем вам пьесу о блудодействе доктора Фауста, который вел свинскую и эпикурейскую жизнь и совокуплялся с дьявольскими суккубами, являвшимися в образе такой красы, что сказать нельзя.
   КРИТИК (с сомнением глядя на Марка). Это про него, что ли?
   Марк сконфуженно кивает.
   КРИТИКЕССА. И как же тебя зовут, красавица? Маргарит?
   МАРК. Нет, меня зовут Марк.
   ХОЗЯИН БАЛАГАНА (продолжает). А эту, милую и прелестную на вид, доктор так полюбил, что ни на мгновение не мог с ней разлучиться и предавался с ней непотребству до самой кончины.
   ФАУСТА (настораживаясь). Чьей кончины?
   КРИТИКЕССА. Вашей кончины, госпожа доктор. Приходит время платить за учиненные проделки.
   ФАУСТА. Ах, так? (Свистит.) Животное, ко мне!
   На сцену с рыком выскакивает большой плюшевый зверь. Критик и критикесса разбегаются с воплями.
   Фауста, Марк и Животное (взявшись за руки, пляшут и поют).
   Обмана ищет этот мир.
   Пусть будет он обманут.
   Чему быть, того не миновать, да и наша история слишком заманчива, чтобы упустить такой случай выманить деньги у любителей театра.
   ХОЗЯИН БАЛАГАНА (снова появляясь на подмостках). Мы превосходно изобразим отчаянье Фаусты и кривлянье остальных. Балет фурии под громы и молнии! Живописные картины, виды и декорации!
   Начало имеет быть ровно в шесть часов.

   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   Сны на левом боку

   Глава первая
   ЭФИРНЫЙ КОЛЛОДИЙ

   Таня вышла из метро на станции «Чертановская», на площадь, залитую овощным развалом. Шум, гортанные выкрики смуглых торговцев, запах жареных пончиков, сочность яркого фламандского натюрморта: пупырчатые крошечные огурчики и белый, зеленый, бородатый лук-порей, и переспелые, сладкие, кровавые помидоры. Это было царство торжествующей плоти, телесного низа – пахучее, летнее, веселое и грязное, хлюпающее, чавкающее, подтекающее перекаленным маслом, подванивающее гнилью и не задающее ненужных вопросов.
   Дальше, за рынком, ближе к озеру, начинался ветер, невежливо сметающий с крайних ларьков кинзу и петрушку. По безнадежной луже перед аптечным киоском, возле входа на мост, шла бурная рябь. А на самом мосту, соединявшем метро с микрорайоном Северное Чертаново, еще хуже, ураган просто сбивал с ног.
   Этот ветер, прилетавший из-за леса, словно отрезал высящиеся за озером дома-корабли от грязного и веселого развала перед метро.
   Ветер был чистым, холодным и строгим.
   «Дело в том, – сказала однажды Фауста Петровна, – что там, далеко, за чащей, живут чистые». Таня хотела было возразить, что нет там никаких чистых, а всего лишь обычное московское Ясенево, но побоялась, промолчала. Не очень-то поспоришь с Фаустой Петровной. Да и потом, только она одна и знает, что имеет в виду, когда говорит. Поэтому лучше помалкивать.
   Заранее морщась от неизбежного холода, бьющего в лицо, Таня зашла на мост, который вел к дому Фаусты. Когда-то ей объяснили, что роза ветров в этом месте расположена таким образом, что дует всегда со стороны леса, лежащего за Северным Чертановым. Странное название – «Чертаново»: вроде происходит от понятия «черта». Уж не та ли самая черта, которая отделяет чавкающее базарное лето возле метро от темного дома-корабля с другой стороны воды? Может быть, но объяснение, найденное Таней, было еще неприятнее: про себя девушка упорно связывала «Чертаново» со словом «черт». Почему, растолковать сложно, но была связь, была. Темная и опасная.
   Ветер дул в уши с такой силой, что Таня даже сняла с шеи красный шелковый шарф и повязала его на голову. Главное дойти до первой арки и оказаться во дворе: там яма холода внезапно переходила в ровное тепло, ураган стихал. Самым тяжелым испытанием оказывался именно мост.
   Конечно, к дому Фаусты существовал и другой путь: понизу, по берегу озера. Там ветер был слабее, но Таня почему-то не любила эту дорогу. У озера на нее нападал необъяснимый страх, словно что-то темное и бесформенное потихоньку шевелилось в куще прибрежных деревьев – невидимое для глаза, но четко фиксируемое внутренним чувством опасности. И, несмотря на рыбаков с удочками, на буйные катамараны и громыхавшие музыкой кафе, все то же, темное, таилось и в воде – подстерегало, ждало случая.
   Поэтому Таня предпочитала бороться на мосту с ветром правосудия, прилетавшим от чистых. В конце концов, не так уж это долго: шаг, два, десять – и вот уже арка, а за ней – подъезд Фаусты Петровны.
   У подъезда толпился народ; слышались возбужденные выкрики. Таня узнала вахтершу из дома Фаусты и техничку-смотрителя, пожилую чаровницу на высоких шпильках.
   Обе хмуро оглядели девушку с головы до ног.
   – Здравствуйте, – сказала Таня.
   Женщины не ответили. Таня была из той категории девушек, которым злобные бабульки не говорят ни «спасибо», ни «добрый день». Даже если она первая поздоровалась. Но это жалкое «здрасьте» никак не может искупить ни возмутительную молодость, ни, тем более, яркую красоту. Светлые волосы, темные глаза, красный платок – безобразие, просто безобразие. Какое уж тут «здравствуйте».
   В центре толпы держал речь плотный мужичок с десятого этажа, раз в неделю приходивший к Фаусте Петровне мыть окна.
   – Как будто зверь изгрыз… Как зверюга дикая, – повторял мужик.
   Народ охал.
   Тане стало любопытно. Она остановилась за спиной у вахтерши и стала прислушиваться.
   – Капитан с утра сказал: такие случаи уже были, – проговорил мужик, явно наслаждаясь производимым на публику впечатлением. – Один раз в Черемушках, а другой не то в Медведкове, не то в Петровско-Разумовском.
   – Так что ж это, маньяк, что ли? – прошептала техник-смотритель, качнувшись на тонких каблуках.
   – Оборотень, милая, – решительно заявила бабулька с третьего этажа. – Как есть оборотень.
   – Какой оборотень, – отмахнулся мойщик окон. – Серийный убийца. Говорю вам. Маньяк. Злобный как зверь.
   – Господи, – сказала жалостливая вахтерша, – а сколько же ему лет было?
   – Да кто ж его знает… Молоденький… Лет двадцать – двадцать пять, – отвечали с разных сторон.
   Вахтерша покачала головой и оглянулась. А оглянувшись, опять заметила Таню у себя за спиной.
   – Вы кто такая будете? – строго спросила она. – Как ваши инициалы?
   Таня покраснела, как застигнутая на месте преступления:
   – Какие инициалы?
   – Инициалы, – уперлась старушка. – Это значит: имя, фамилия, отчество. И вообще, чего вы здесь стоите? Вы из какой квартиры?
   – Я помощница Фаусты Петровны, – пробормотала девушка. – Ассистентка. Вот шла на работу и услышала…
   – Ассистентка! – разворчалась вахтерша. – Фаусты Петровны!
   – Да правда, правда, я ее знаю, – сказал тот, плотненький, с десятого этажа. – Она там вечно у Фаусты в лаборатории толчется.
   – А зачем? – не успокаивалась смотрительница порядка.
   – Я лекарства помогаю готовить, кремы, – рассердилась в конце концов Таня. – У меня-то все в порядке. Лучше скажите, что здесь произошло.
   – В порядке у нее! – не унималась фурия. – Неизвестно, что у вас там творится…
   – Ты Фаусту Петровну не трогай, – вступилась техничка. – Она за свой счет весь подъезд отремонтировала.
   – А может, у них там дом свиданий?
   – Какие свидания! К нам только женщины ходят…
   – А может, они лесбиянки?
   – Так, – сказала Таня. – Фауста Петровна – врач-косметолог, самый лучший в Москве. Женщины за несколько месяцев к ней на прием записываются. Любые деньги готовы платить.
   – Вот я и говорю, спекулянтки.
   Таня сочла бессмысленным продолжать дискуссию и повернулась в сторону словоохотливого мойщика окон:
   – Расскажите, пожалуйста, что здесь произошло.
   – Да труп около озера нашли, – отвечал тот. – Молодой парень. Весь изувеченный. Полголовы снесено, в груди – дырка и тут тоже, – уборщик стыдливо ткнул пальцем на ширинку штанов, – все вырвано напрочь. Страшное дело. Как будто зверь разодрал…
   У Тани прошел неприятный холодок по спине.
   – Голова, говорите? – спросила она. – А какая часть головы?
   – Сверху, где мозги, – убежденно сказал мужик.
   – Значит, голова, сердце и половые органы?
   – Ну вроде того, – сплюнул он. – Милиция приезжала…
   – А собаки-то выли, – со значением произнесла бабулька с третьего этажа. – Собаки милицейские.
   – Прямо по чакрам, – сказала Таня, не слушая их, словно рассуждала сама с собой. – Дух, душа и тело.
   Перед глазами всплыла схема энергетического строения организма из книг по нетрадиционной медицине: холодно-фиолетовая головная чакра – вместилище духа и связь с космосом, теплая зеленая – содержащая энергию сердца, и ярко пульсирующая оранжевая, проходящая по низу живота, – половая, сексуальная. Из семи существующих чакр целенаправленно уничтожены три, напрямую отвечающие за энергетическую целостность тела, души и духа.
   – Какой дух? – отмахнулась бабулька. – Оборотень, говорю тебе. Оборотень и есть.
   Внезапно Тане стало так страшно, как будто она увидела то темное и бесформенное, появления которого из кущи прибрежных деревьев всегда так боялась.
   – И где это произошло? – спросила она.
   – Да там, внизу, на берегу озера. Под большими деревьями.
   Таня с трудом сглотнула и вдруг подумала: «Господи, зачем я здесь? Что делаю в этом чужом дворе, во враждебном месте, названном по имени черта?»
   Но эта мысль задержалась всего лишь на несколько секунд.
   «Да ты с ума сошла, – одернула себя Таня. Она была девушкой энергичной, организованной и не позволяла себе распускаться из-за каких-то мистических страхов. – Такой удачей было приехать в Москву, поступить в институт, снять квартиру. А уж место ассистентки у Фаусты Петровны просто подарок. Любой будущий дерматолог был бы счастлив хоть раз в жизни поприсутствовать у нее на приеме. Чтобы посмотреть, как она делает массаж лица, косметологи платят тройную цену массажа. Просто за то, чтобы постоять рядом. Только стой не стой, толку все равно не будет. А чтобы он был, руки должны быть особые. Как у Фаусты Петровны. Как у…»
   – Протокол составили, – обстоятельно докладывал мойщик окон. – Сказали, скоро опять приедут. Экспертов привезут.
   Погруженная в свои мысли Таня не ответила, только рассеянно отвела белокурые пряди со щеки.
   «А вот я каждый день могу смотреть, как она работает, – думала девушка. – Смотреть, учиться. Я составляю кремы и лосьоны по ее рецептам».
   Фауста Петровна не разрешала говорить «рецепты». Следовало говорить «прописи».
   «По ее прописям, – поправила себя Таня. – Я уже знаю их наизусть. Я столькому научилась, что потом сама смогу практиковать. Буду зарабатывать большие деньги. Подумаешь, какой-то берег озера… деревья…»
   Но неприятный голосок все жужжал из глубины подсознания: как хорошо было раньше, Таня, как хорошо было в Крыму: море, и черешня, и мама, зачем тебе этот негостеприимный город, по многу месяцев в году заваленный снегом, дома было солнце и корабли в порту, а тут вечный ветер над водой, мост и дом Фаусты, высящийся темной громадой на том берегу. И еще убийство это кошмарное… Впрочем, нет, уж убийство-то к ней вообще никакого отношения не имеет. Да и сказать ли, в Крыму тоже радости мало: ни денег, ни горячей воды, электричество вечно отключают. Нет, она не жалеет, что приехала, она просто счастлива, что она здесь, она добьется своего и станет такой же, как Фауста Петровна. А эти досужие россказни – глупость полная, даже непонятно, чего ради она стоит здесь и слушает такую ерунду вместе с полуграмотными бабками.
   – Вот милиция вернется и будет проводить экспертизу, – сказал в это время старичок с орденом. – Сказали, будут ходить по квартирам, расспрашивать, не видел ли кто чего.
   – Этого еще не хватало! – возмутилась Таня.
   – Уж к вам-то точно придут, – немедленно встряла зловредная вахтерша. – Придут и проверят заодно, чем вы там занимаетесь.
   – У нас все в порядке, – только и повторила Таня, решив, что переругиваться с этой старой дурой ниже ее достоинства. – У Фаусты Петровны есть лицензия. Все по закону.
   – И документики ваши проверят. У самой-то небось даже прописки нет.
   Проглотив тезис про прописку, которой и вправду не было, Таня выдвинула другой аргумент:
   – А с какой стати они к нам придут? Мы-то тут при чем?
   – Так ведь из ваших-то хором лучше всего это место видно, – сказал мойщик окон, прекрасно знавший расположение квартиры Фаусты. – Из трех комнат окна выходят прямо на вершины деревьев.
   – Вы что, считаете, что это наши клиентки туда из окон прыгают с топорами?
   – Не знаю я, – сказал насупившийся уборщик, в котором, видимо, проснулась классовая ненависть: Фауста Петровна одна занимала огромный шестикомнатный пентхаус под самой крышей, в котором он еженедельно драил застекленные от пола до потолка стены, выходившие на озеро. – Вот придут и разберутся.
   – Да что ваш топор! Там не топор был. Оборотень это был, говорю вам, оборотень, – опять завела свое старушка.
   «Все, – сказала себе Таня, – надо идти, а то они меня с ума сведут», – и, не произнеся больше ни слова, развернулась и пошла к двери подъезда.
   Большой холл на первом этаже подъезда был полностью застекленным, как и наружные стены в квартире Фаусты Петровны. Знаменитая доктор вообще любила стекло: отражения, блики, прозрачность. Все шесть комнат, две ванные, прихожая, гардеробная и кухня были одеты в стекло, хрусталь и зеркала; пентхаус звенел, искрился и переливался, как антикварная люстра. Чистота в квартире была словно в операционной; Фауста Петровна не выносила ни малейшей пылинки. За наведение порядка отвечали две домработницы и уже знакомый нам мойщик окон, терзаемый чувством классовой несправедливости.
   Идеальную чистоту не нарушало даже присутствие в доме кота, которого доктор обожала. Кот был томный, толстый, с неяркими полосками по шерсти – мягкий, словно плюшевый – и обнаглевший до предела. Когда ему хотелось есть, он не давал себе труда встать и пойти к миске, а просто посылал в пространство ленивые мяукающие стоны, услышав которые, Фауста Петровна мгновенно впадала в панику.
   – Зверечек хочет кушать, – восклицала она.
   Бросала наполовину намазанную маской клиентку и бежала с едой к нахальному животному, вальяжно развалившемуся на ее белоснежной кровати, среди пуха и зеркал. Имени у кота не было: просто «зверечек» или «живоглотик» – в минуты особой нежности.
   Таня живоглотика недолюбливала.
   Во-первых, за наглость.
   Во-вторых, за полную никчемность. Более бесполезного существа Таня еще не видывала: целыми днями он дрых, а если вдруг ему случалось смилостивиться и слезть с шикарного ложа Фаусты, то доползал до окна и валялся там, как мешок с тухлой рыбой, подставляя солнечным лучам бессовестную заспанную морду. Армия домработников в это время с проклятиями выцарапывала из ковров клоки его шерсти.
   Впрочем, в данный момент Тане было не до живоглотика. Она шла через стеклянный холл к лифту, обдумывая, как лучше рассказать об услышанном Фаусте Петровне. Состояние у девушки было нервно-приподнятое, хотя к возбуждению подмешивалась изрядная доля страха.
   Как ни глупо, но ей было приятно, что именно она расскажет доктору эту ужасную утреннюю историю, – Фауста Петровна волей-неволей обратит на нее внимание, будет слушать, задавать вопросы. Таня боготворила доктора, такую взрослую, невозмутимую и уверенную в себе; как же не обрадоваться возможности хоть чем-то ее удивить? Интересно, как она отреагирует? И сознательно, и бессознательно Таня копировала все реакции, жесты и слова доктора, словно хотела спрятать остатки подростковой неуклюжести под этим новым – блестящим и пугающим – образом.
   С другой стороны, Таня опасалась вызвать раздражение Фаусты Петровны сообщением об ожидающемся приходе милиции. Вряд ли ей захочется принимать их в своем хрустальном дворце. Доктор может рассердиться, и тогда хорошего не жди. Не будет искать ни правого, ни виноватого. Под руку лучше не попадаться.
   В напряженном раздумье Таня зашла в лифт и нажала на кнопку «24» – это последний этаж здания, на котором находился только стеклянный пентхаус. Выше – лишь крыша с красным мерцанием предупреждающих авиационных огней да небесный свод, в котором что-то темное и аморфное – то ли черт, то ли черта – боролось с холодным свежим ветром, прилетавшим от чистых, из-за леса. Решения о том, как разговаривать с доктором и разговаривать ли вообще, девушка так и не приняла; чувства и мысли плавали в ее блондинистой головке, не соединяясь ни в какие разумные фигуры, но застревая в самых неподходящих местах.
   «Похоже на эфирный коллодий», – подумала Таня, для которой мышление медицинскими и фармацевтическими образами было вполне естественным.
   Коллодий – прозрачная бесцветная жидкость с запахом эфира, застывающая при нанесении на кожу как тонкая, но прочная пленка. Казалось, что и сейчас взвесь Таниных мыслей и чувств исподволь схватывается, блокируется неведомой пеленой, словно невидимый и непонятный процесс перехода, начавшийся помимо Таниной воли, стал развиваться и уже потек по ее жизни, туманя мозги, как будто запахом эфира.
   «Что-то я нервничаю неизвестно из-за чего, – заключила про себя девушка. – То вдруг тоска какая-то, домой хочется, в Крым, то деревьев дурацких испугалась, то Фаусте боюсь про милицию сказать. Баек наслушалась бредовых про оборотней, проторчала полчаса со старухами у подъезда. И голова будто не моя. Может, к дождю? Наверно, погода меняется, гроза будет – ветер. Ох уж этот ветер… Черт знает что. Давно уже надо было прийти и начать работать, а не заниматься чепухой».
   С этими мыслями Таня подняла руку и нажала на кнопку звонка.
   Звонок заливисто раскатился за дверью квартиры, брякнулся, отразившись, о зеркальные стены, и наступила тишина.
   Никого.
   «Не может быть, – удивилась Таня. – Завтра приемный день, надо препараты готовить. Фауста Петровна наверняка дома».
   Позвонила еще раз, уже менее уверенно.
   Долгая-долгая пауза и наконец – звук шаркающих ног, приближающихся к прихожей. Дверь отворилась, но вместо энергичной и строгой Фаусты Петровны Таня увидела кошмарного вида старуху с палкой и в нелепом головном уборе.
   – Извините, я к доктору, – промямлила девушка.
   Держа дверь полуоткрытой, старуха молча разглядывала ее через цепочку. Растерянная Таня тоже уставилась на нее во все глаза.
   У старухи было длинное звериное лицо, грубостью черт схожее с выражением лица не то клинического дебила, не то горбатого карлика. Сплющенный курносый нос с широкими ноздрями очень высоко посажен над впалым ртом. Почему-то непропорционально огромное расстояние между кончиком носа и верхней губой и производило страшное впечатление. Кожа на щеках обвисла глубокими темными складками, переходившими в крупно-морщинистую шею и невероятной величины бюст, выставленный на обозрение в глубоком декольте. Большие дряблые груди выпирали из туго зашнурованного черного корсажа расплывчатыми кругами; над плечами вздымались белоснежные буфы жестко накрахмаленной рубашки.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация