А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Особенности национальной милиции" (страница 13)

   10

   Когда Санек вернулся к ребятам, они стояли «на старте», определенно куда-то собравшись.
   – Где тебя носит? – с ходу наехал на него Кулапудов. – Все уже готовы, только тебя ждем.
   – Что-то не припомню, чтобы я куда-то собирался, – заметил Зубоскалин.
   – Не припомнит он, – обиделся Венька. – Зато мы прекрасно помним, что наш товарищ лежит в больнице с тяжелым заболеванием и с тревогой на сердце. Сейчас поддержка друзей ему просто необходима.
   Вот, Пешкодралов и передачку успел сбегать купить.
   Кулапудов поднял и потряс перед глазами Дирола большой пакет.
   Через пару кварталов от школы милиции располагалась поликлиника, к которой приписаны были все курсанты и преподавательский состав школы, а рядом, через дорогу, больница номер один.
   Она располагалась в районе, помнившем еще времена первых Рюриковичей, имела при себе как украшение четыре полуразвалившиеся колонны с потрескавшейся штукатуркой, наспех наляпанной уже в наше время, и два торса атлантов, поддерживающих кованный дореволюционными умельцами балкон. Первоначально атланты задумывались банально-традиционно, по-гречески, с отсутствием всякого напоминания об одежде, но все же, дабы не подвергать искушению целомудрие дореволюционных граждан города, – с фиговым листочком на нужном месте.
   Но новая эпоха внесла коррективы. Советское правительство города, взяв на вооружение бессмертную фразу, высказанную гораздо позже, но зарождавшуюся уже в те времена: «У нас секса нет», – по какой-то необъяснимой причине решило, что в Стране Советов нет не только секса, но и фигур без одежды как таковых вообще. Если бы можно было всем бабам рожать детей в рубашке, правительство не замедлило бы издать такой указ.
   Как бы там ни было, но наличие фиговых листочков нисколько не усыпило бдительность комдивов, начпромов и замполитов. Местному маститому скульптору, с воодушевлением ваявшему вождей революции по десятку в квартал, неизвестных героев не менее трех за год и рабочего, разрывающего цепи буржуазного мира, по одному на каждую ежегодную выставку пролетарского искусства, было поручено свести к минимуму мифическое безобразие темного, рабовладельческого народа.
   Скульптор решил проблему просто. За неимением времени возиться с заказом (на ту пятилетку он взял повышенный план по созданию бюстиков Ленина, обещав завалить страну кумиром), а также из-за отсутствия необходимых средств, которые молодая и пока еще бедная республика в нужном количестве творцу предоставить не могла, торсы одевать скульптор не стал. Он вложил в длань каждого из богатырей по тяжелому молоту (символично тем самым напоминая о кузнице пролетариата), и вопрос об отсутствии рубах сам собою отпал. К тому же, чтобы понятнее было зрителю, что у больницы изображены не простые рабочие, а борцы за справедливое будущее, на голове у каждого из них оказались буденновки. И наконец, неприличное место с ничтожно малым листком решено было заставить тумбами, на которых разведены были гвоздики, цветы без всякого сомнения пролетарские, поскольку их цвет напоминал каждому проходящему мимо цвет кумача.
   Шло время, годы сменяли друг друга, наступила новая эпоха, характерная возвращением к капитализму, но на новый, истинно русский лад. Привыкший разрушать «весь мир насилья» бывший советский народ повсеместно сносил вождей, неизвестных героев и рабочего, разрывающего цепи мирового насилия, которые с таким старанием, с опережением плана на несколько месяцев, были воздвигнуты городским светилом. Вспомнили и о буденновцах-атлантах, однако сносить их побоялись. С одной стороны, атланты появились на свет во времена реабилитированного теперь господства капитала, с другой же – без опоры витиеватый кованый балкон неминуемо грозил рухнуть на головы увлекающихся новыми веяниями жителей города.
   На выручку пришел все тот же заслуженный скульптор, который хотя и постарел изрядно, но дела своего не бросил, сменив в незначительной степени тематику, дабы соответствовать духу времени. В результате молоты из рук атлантов были изъяты и выброшены за ненадобностью, буденновки лихо переделаны под бейсболки, на которых ваятель с легкостью исправил красную звезду на красный же крест, и, наконец, алые цветы с тумб как неактуальные нещадно были выдернуты с корнем, и после небольшой реорганизации этих больших ящиков на них появилась размашистая надпись:
   «Прямая связь с губернатором». Всех порадовала перемена в облике исполинов-мужчин, поддерживавших балкон, кроме разве одного человека. Каждое утро дворник Митяй жестоко обзывал последними словами всех зачинщиков перемен, с неохотой – помимо своей непосредственной работы – выгребая из тумбы, перевоплощенной под урну, кипы писем и выкидывая их на заднем дворе в контейнеры для мусора.
   В больнице с такой богатой историей и предполагали курсанты найти своего товарища, однако обнаружили они там не только Федю. Владимир Эммануилович Смурной, новый преподаватель школы милиции и один из пострадавших от неопознанной болезни, неверными шагами, покачиваясь из стороны в сторону, направлялся к последнему пункту обитания надежды.
   Свято веря еще с детства в компетентность врачей, он надеялся найти в них поддержку и опору, исподтишка, чтобы не разочароваться, допускал мысль, что панацея наконец найдется и врачи разработают необходимое лекарство. Подбадривая себя таким образом, Володя даже почувствовал, как будто ему стало лучше, жар спал, а в голове появилась усыпляющая бдительность легкость. Можно было даже подумать, что он совершенно здоров, однако не тут-то было. Уже на подходе к больнице Смурной обратил внимание, как «новый русский» в бейсболке с красным крестом нахально раздвоился и встал по бокам огромного балкона, напоминая о том, как мало осталось жить Владимиру Эммануиловичу. Стон безнадеги вырвался из груди молодого преподавателя.
   Тяжкий звук был услышан группой курсантов, подходивших к дверям медицинского заведения. Озадачившись, они все разом обернулись, что вызвало повторное душераздирающее восклицание. Владимир Эммануилович со смесью тоски и испуга переводил взгляд от Антона Утконесова к Андрею Утконесову, тщетно силясь обнаружить в них различия. Таковых не находилось. Перегруженный горькими мыслями ум уже не обращал внимания на то, что двоятся в глазах только избранные предметы и люди, а точнее атлант, помеченный крестами, и рыжий курсант с веселыми лучиками у глаз. С детства впечатлительный Володя не заметил таких незначительных деталей. Он пулей пролетел мимо столь явных признаков заболевания, как тайфун ворвавшись в регистратуру.
   У окошка с выглядывавшей из него вечно недовольной физиономией в белом колпаке переминался с ноги на ногу и что-то громко доказывал капитан Мочилов. От чрезмерных усилий его лицо покрылось испариной, руки нервно летали по воздуху, помогая сбивчивым словам. Физиономия все больше хмурилась и повторяла одну замученную фразу:
   – Обратитесь сначала в поликлинику.
   От ее слов Мочилов просто зверел, из его груди вырывался животный хрип, и он сквозь зубы рычал:
   – Я только что оттуда. Эти люди совершенно не знают своего дела. Они сказали, что такой болезни нет и на ближайший десяток лет не предвидится, советовали обратиться в желтый дом и вообще вели себя некорректно по отношению к тяжело больному. Я требую полного медицинского обследования.
   – Абсолютно с вами согласен, – поддержал коллегу Смурной, встав рядом с капитаном напротив окошка. – Я пришел с теми же требованиями и без глубокого и досконального осмотра моего организма я отсюда не уйду. Вот прямо здесь, на пороге, сяду, если меня не захотят принять, и объявлю голодовку.
   – Коллега, – Глеб Ефимович всхлипнул, загоняя обратно внезапно набежавшие слезы восторга и умиления, – как я вас понимаю.
   – Мне терять нечего! – ободренный человеком со стороны, взвизгнул Владимир Эммануилович.
   – Верно. Я с вами.
   Дух противоречия захватил капитана, погрузив его в сладкие мечты о борьбе и справедливости. В каждом из нас, даже самом тихом и безответном, живет бунтарь, задавленный гнетом суетливых и никчемных будней, глупым и эгоцентричным инстинктом самосохранения, а также традиционной российской ленью. Сейчас в двух преподавателях он всплыл наружу, показывая окружающим свою непокорную, высоко вздернутую голову. Ноздри капитана раздувались, словно после тяжелой пробежки, жадно вдыхали ставший еще более необходимым воздух. Он чувствовал, что пойдет в своем упорстве до конца, и не только для собственного здоровья, а ради тех, кто будет после него, ради объемного и безликого, но безудержно манящего слова «справедливость»…
   Владимир Эммануилович не отличался оригинальностью и ощущал то же самое.
   Устав слушать глупый бред, физиономия в колпаке недовольно поджала губы и со стуком закрыла окошко. Это послужило сигналом.
   – Прошу вас, коллега, – широким жестом предложил Мочилов следовать к двери Владимиру Эммануиловичу, вежливо пропуская его вперед.
   – Не смею идти первым, только после вас.
   Мужчины переглянулись и одновременно шагнули к выходу. Они неминуемо должны были застрять в ней, не умещаясь в дверном проеме, но не тут-то было. Две узкие створки распахнулись раньше времени вовнутрь, оставив свой неизгладимый след на лбах борцов за справедливость, и перед глазами преподавателей появились двое Утконесовых, как напоминание о страшном.
   За ними следовали остальные курсанты.
   – Добрый вечер, – хором сказали одинаковые и в унисон отступили, прижавшись к левому и правому косяку.
   Владимир Эммануилович поднес руку к горлу, освобождая воротничок рубашки от несуществующего галстука. Он молча прошел мимо, крепко зажмурившись на всякий случай, почувствовал под ногами отсутствие опоры, из чего понял, что начались ступени, и тяжело плюхнулся на них. Рядом опустилось грузное тело коллеги, и Смурной осмелился открыть глаза.
   Прямо на него шло легкое видение в белом, волнами трепыхающемся на ветру. Стройные ноги то открывались выше колена, заставляя мысли Володи путаться с невообразимой быстротой, то скромно прятались под газовой тканью. На лице играла полуулыбка Джоконды, еле уловимая, манящая, окутывающая ее обладательницу загадкой.
   – Это больница номер один? – поинтересовалось видение.
   – Она, но лечиться в ней не советую, – недовольно ответил Мочилов. – Эти люди ни шиша не понимают в свой профессии. В толк не возьму, за что им деньги платят. У нас бы за такое халатное отношение к обязанностям всех бы поувольняли.
   Последнее предложение капитан выкрикнул особенно громко, чтобы за дверьми было слышно. Это словно послужило сигналом: в окне первого этажа появилась знакомая уже нам физиономия. Она отличалась тем, что скука и недовольство в ней резко сменились на жгучее любопытство.
   Колпак съехал немного набок, открыв взору окружающих оттопыренное ухо.
   – Это не столь страшно, – легкомысленно и в то же время очень мило махнула рукой девушка в белом. – Мой знакомый болеет ветрянкой. Ее может лечить и человек без специального образования.
   – Наивное дитя, – тоном старшего и более опытного, много раз обжигавшегося в жизни человека проговорил Глеб Ефимович. – Они и насморка простого излечить не смогут. Дилетанты и шарлатаны, – еще раз крикнул Мочилов.
   В окне за физиономией с ухом одна за другой стали появляться и другие личности в белых халатах, посматривали на бастующих с любопытством, но, постояв несколько минут, уставали от однообразного зрелища, скептически хмыкали кто в усы, кто просто так и неспешно возвращались к прерванным делам.
   Девушка опять же легкомысленно пожала плечиком и попросила посторониться, чтобы пройти мимо. Внутри здания она как-то сразу сориентировалась, словно бывала здесь с завидной регулярностью, отыскала на стенке длинный список, провела по нему тонким пальчиком, отыскав нужную фамилию, и направилась к лестнице.
* * *
   Около палаты номер шесть, в которой, как сказали ребятам, лежал их больной друг, курсанты нерешительно остановились, озадаченно поглядывая друг на друга. Явиться первым перед страждущим Гангой показалось всем трудной задачей. А если он уткнется безутешной своею главой тому в жилетку и придется искать среди скупого мужского лексикона слова утешения? Да где ж их найти, когда тут такое?
   – Леха, твои апельсины? – спросил Санек.
   – Ну.
   – Везет тебе, Леха.
   – Почему? – удивился Пешкодралов.
   – Так это, вручишь их Федору. Он тебя сразу зауважает, благодарить начнет. Черт, мне бы на твое место, друг.
   Лехины щеки порозовели. Парня не смутило даже это странное слово «друг», которым с некоторых пор Зубоскалин его принципиально не называл. Смикитив, к чему клонит Дирол, Утконесовы поддакнули:
   – Завидуем мы тебе, Леха.
   Пешкодралову самому показалось, что он себе немного, самую малость, завидует. Незаметно для него пакет с пятью килограммами апельсинов оказался в растерянных руках, дверь в палату отворилась, и несколько пар рук втолкнули его в тоскливую, крашенную зеленым и пахнущую лекарствами палату.
   Леха сразу увидел его и закусил губу, чтобы сдержать возглас сострадания.
   Среди белого постельного белья, освещаемый тускло-желтым электрическим светом, курсант увидел своего товарища с блуждающей, странной улыбкой на лице. Ужасные прыщи почернели, выделяясь широкими, неровными пятнами, отливая, как крыло у ворона, зеленым. Не знал Леха, что зеленка на темной коже сама становится чернее.
   – Ничего себе, – присвистнул Кулапудов. – странно у тебя сифилис развивается. Чтобы до черных фурункулов доходило – это я первый раз вижу.
   Тут Ганга открыл рот с явным намерением что-то сказать, но друзья не дали.
   – Ты, Федя, только не дрейфь, и не из таких передряг выбирались.
   Ничего, прорвемся, – поспешил предотвратить плачевные излияния больного Зубоскалин. Он никогда не мог переносить слезливых сцен и всегда старался подрезать их на корню, чего бы ему это ни стоило.
   Федор широко улыбнулся и сделал вторую попытку что-то передать друзьям.
   – А действительно, Ганга, чего это ты так раскис? – поддержал товарища Кулапудов. – Болезнь знакомая, не смертельная, оглянуться не успеешь, как на ногах окажешься.
   – Еще бы! – поддакнул Антон, еле скрывая жалостливые нотки в голосе. – Я вот однажды желтухой болел, думал, конец мой пришел…
   Словно по негласному соглашению парни один за другим стали вспоминать случаи из собственной жизни, когда им приходилось практически смотреть в лицо смерти, сражаясь с тяжелыми недугами, но которые они стойко преодолели, приведя тем самым в изумление врачей, народных целительниц и бабок-повитух, которые опустили руки, не надеясь поставить на ноги тяжелобольного. Радостно растянутые губы Ганги по мере прослушивания «ободряющих» историй потихоньку опадали, кончики их спускались вниз, вызывая на лице страдальческую мину. Непроизвольно стала подергиваться жилка у виска, а правая рука, лежащая поверх одеяла, судорожно сжала уголок пододеяльника. – …и вот когда гнойник прорвало и дурно пахнущая желтая жижа потекла по телу широкой струей… – увлеченно рассказывал Андрей, показывая наглядно на брате все подробности заболевания.
   Леха задирал штанину, оголяя кипельно белое, без тени загара бедро, на котором красовался шрам, оставленный взбесившейся Буренкой пять лет назад. Дирол, открыв рот, тыкал пальцем – о ужас! – в черный, зловредный кариес, Кулапудов со знанием дела рассказывал о гонорее и трихомонадах. От всего этого ободряющего хора Федя почувствовал острое желание забраться под одеяло и никого больше не видеть. Разве что маму, которая прижала бы его к своей теплой и родной груди, провела бы ласковой рукой по голове и, улыбнувшись, сказала бы:
   – Вот поспишь, наберешься сил, а утром тебе станет лучше.
   Федя закрыл глаза, мечтая о том, чтобы, как в сказке, по волшебству, все в одночасье отсюда исчезли.
   – Я так и думала, что ничего серьезного, – услышал он мягкий женский голос. – Утром будет гораздо лучше.
   Федю словно опустили на раскаленные угли. Как ошпаренный он вскочил, не веря собственным ушам, и все вокруг пропали. Он видел только ее, светлую, воздушную, с неглубокой ямочкой на подбородке. Она держала в руках розовый пакетик, из которого заманчиво пахло молоком и манной кашей. Она что-то говорила, тихо, ласково, но Ганга не слышал, он только чувствовал, как долго ждал ее – вот только сейчас понял, что все последнее время ждал именно ее, – ощущал это мягкое тепло, словно излучаемое всей маленькой, хрупкой фигурой, как замерзли босые ноги на кафельном полу. Федя поднял левую ногу и почесал ею о правую голень. Пробежали мурашки снизу вверх, остановились в области третьего грудного позвонка, притихли и побежали обратно. Именно холод напомнил парню, что он вскочил и стоит сейчас перед мало знакомой девушкой не совсем одетый, как те всем известные атланты внизу, у входа. Это вызвало краску смущения. Стараясь делать движения незаметно, Ганга протянул руку к кровати, не глядя нащупал одеяло и потащил его на себя, в надежде прикрыть неприличную наготу. Одеяло стянулось легко, а вместе с ним и подушка с простынею, и Федин талисманчик, который парень три долгих года тщательно скрывал ото всех, – с детства любимый пластмассовый мишка.
   – И вот мою группу закрыли на карантин, поскольку все дети и нянечка вместе с ними заболели ветрянкой, – закончила свой рассказ Лидия Аркадьевна. – Выходит, я из-за вас временно осталась без работы.
   – А вы? – единственное, что смог выдавить смущенный Ганга.
   – А я еще в детстве перенесла ветрянку, и у меня иммунитет.
   – Позвольте, – прорвался голос сквозь розовую пелену, стоявшую в глазах бедного больного, и Федор заметил, что вокруг уйма народу, – какая, собственно, ветрянка? – изумился Венька. – Можно узнать, как же насчет сифилиса?
   – Да, – возмущенно подтвердил Пешкодралов, мысленно уже не соглашаясь отдавать такое огромное количество апельсинов больному всего-то какой-то детской болезнью.
   Все выжидающе уставились на Гангу, молчаливо, но настойчиво требуя объяснений.
   – Так я о чем вам пытаюсь сказать. Ветрянка это у меня. Врач говорит, ничего серьезного, но в общагу не пускает, потому что заразная она.
   – Братцы, а чего эт мы тогда тут распинаемся? – удивился один из Утконесовых.
   Ответить ему никто не смог. Все стояли, замерев на своих местах, ошарашенные сообщенным, и только Венька, парень башковитый во всех отношениях, головы не потерял, подошел ближе к Федору, дернул его за рукав и вполголоса сказал:
   – Ты, это… про гонорею, что я рассказывал, забудь. Пошутил я, понял?
   – А зачем шутил-то? – отозвался за Гангу Леха.
   – Характер у меня такой. Веселый.
* * *
   Выходили из больницы все молча. Городом полностью овладела тьма, звездное покрывало низко висело над крышами домов, у горизонта путаясь со светом окон и фонарей. Посвежело. Санек поежился и засунул руки поглубже в широкие карманы штанов, недовольно уставившись на Ориона, размашисто раскинувшегося впереди. Пешкодралов все-таки оставил в палате пакет с апельсинами.
   На ступенях сидели двое. Они держали в руках наскоро написанный плакат, где сообщалось, что врачи – садисты, изверги и отступники от учения благородного Гиппократа. Один из них, фигурой сильно смахивающий на капитана Мочилова, наручниками приковал себя к колонне, украшавшей фасад больницы с историческим прошлым. Второй с завистью смотрел на своего единомышленника и собрата по несчастью, но ему оставалось только вздыхать. По случаю ничтожно малого срока работы в органах ему не удалось еще нажить такой необходимой в обыденной жизни вещи, как наручники.
   В результате он просто скандировал: «Долой произвол и безалаберность медперсонала! Даешь поголовное лечение всех желающих, даже если они не больны». В силу позднего времени, а оттого и пустынности улицы, ему внимали только перепуганные облезлые коты, с опаской выглядывающие из подворотен, и дворовые псы, поддерживающие возмущение забастовщика продолжительным воем и заливистым лаем. В остальном же тишину и спокойствие ночного города ничто не нарушало.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация