А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Княжий удел" (страница 42)

   – Снарядить дровосеков, пускай рубят лес на избы. И не мешкать! Чтобы через неделю город стоял! Ежели своими мастеровыми не управимся, звать из других городов! – распорядился Василий Васильевич. И, явно желая утешить, добавил: – Пусть народ не унывает. Достать из княжеских запасов пять бочек вина, пусть выпьют за победу.
   – Стемнело? Аль нет еще? – спросил Василий Московский, уперев локти в стол.
   Осетровая ушица удалась, икорка была приправлена лучком и толченым чесноком, хлебушек с тмином – так любил великий князь. А такой хлеб хорошо запивать кваском, его умеют делать в Троицком монастыре, и в трапезную монахи привозили кислое питье специально для великого князя. Монастырский квасок великий князь любил еще за чудодейственность, которая очищала душу, и ежели попросишь чего перед питьем, так обязательно сбудется.
   – Полдень на дворе, государь, – подсказал Прохор, которого Василий любил сажать по правую руку от себя. – Сейчас колокола звонить будут.
   И точно. Едва договорил боярин, как колокола размеренно и неторопливо возвестили о быстротечности времени.
   – Квасок подай, – попросил Василий.
   Прошка подвинул Василию братину. Пальцы князя крепко ухватились за медный бок. Василий уверенно сделал несколько больших глотков. Теперь самое время просить Господа. Сейчас Василий желал только одного: чтобы брак старшего из сыновей, Ивана, был не только полезным, но и приятным. Поздним раскаянием вспомнил о Марфе. Да, вместо Ивана наследником был бы другой. Искал его Василий по всем монастырям, да так и не нашел. А сама Марфа уже год как покоится на монастырском кладбище.
   Ивану исполнилось двенадцать лет, и для женитьбы он был маловат, но тверской князь Борис Александрович торопил в письмах: «Чего тянуть нам с добрым делом? Оженим Ивана, и я с помощью не задержусь!» Видно, побаивался тверской князь, что Василий сможет изменить своему слову.
   Подумав, он решил дать ответ тверскому князю, что свадьбу лучше сыграть в начале лета.
   Василий Васильевич понемногу приобщал сына к великому княжению. Иван под опекой опытных воевод ходил против Шемяки на Галич, откуда доставлял немало хлопот ярославским землям. Василию Московскому показалось, что сыну удастся то, что не выходило у него, однако Дмитрий бросил Устюг и по Двине ушел от воинов великого князя. А затем перебрался в Великий Новгород.
   Этот поход запомнился Ивану. Только в переходах и можешь понять, насколько велики просторы, которыми владеешь. Василий не мог видеть, как подрос сын, но, прижимая мальчика к себе, чувствовал, что плечи его наливаются силой. Иван окреп и умом, удивив отца своим рассказом о язычниках на реке Ваге, которых дружинники посекли во множестве. Взгрустнулось при этом Василию. Теперь Иван уже не так чист душой, каким оставался до своего первого военного похода, – почернело сердце мальчика от увиденного, от пролитой крови. Однако Василий не жалел, что рано приобщил сына к ратному ремеслу – пусть старшой станет его глазами и привыкнет к бескрайности московских земель.
   Василий тоже начинал рано: пятнадцатилетним отроком выехал в Золотую Орду просить ярлык на великое княжение у хана. Но судьба сына отличается от его собственной – земля, раздробленная на княжества, помалу собирается в единое целое. Не надо ехать Ивану к татарам за ярлыком на княжение великое, да и сама Орда уже не та – разодрали ее на множество кусков, где каждый Чингисид непременно видит себя наследником великого Джучи. Поднабрать бы силенок да в открытом поле встретить татарову тьму. Да уж ладно! Чего не сделал сам, сделает сын.
   А язычники – это так! Еще и не такого насмотришься. К крови, как к хмельному, привыкнуть нужно, тогда оно и голову кружить не будет.
   Василий выпил квас до самого дна. И тяжелые капли повисли у него на усах.
   Загадал желание. Теперь только молиться, чтобы сбылось.
   Незаметно наступил вечер. Солнце низко повисло над полем, окрасив красным луговые травы. Василий пожелал выйти на крыльцо. Прохладный ветер остудил кожу.
   – Посады отстроили? – спросил государь.
   – Отстроили, батюшка. Как ты велел, со льготами строили. Пошлину не брали, и золото пригодилось, что ты из казны пожаловал. Месяца не прошло, а посады уже стоят! – сообщил Прохор. – Теперь они краше прежнего будут.
   – Ивана хочу видеть, пошлите за ним.
   Ивана нашли во дворе вместе с боярскими детьми. Позабыв про свое великокняжеское величие, он играл в салки. Рубаха у него вылезла из-под пояса, волосы растрепались, а крест болтался у плеча. Прошка слегка пожурил пострельца и повел к отцу. Так он и предстал перед Василием Васильевичем – запыхавшийся, с чумазым лицом. Прошка плюнул на рукав и вытер рожицу великого князя: хоть и не видит Василий, но не подобает Ивану в таком виде перед отцом стоять.
   Василий нашел руками плечи сына.
   – Жениться тебе пора, государь, – сообщил московский князь.
   Ваня шмыгнул мокрым носом, а потом кулачком растер по лицу грязь.
   – Ага.
   – Ты суженую свою видал? Ну и как она тебе? Приглянулась?
   – Худа больно, – по-солидному отвечал Иван Васильевич.
   – Ну ничего, еще потолстеет! – вдруг залился громким смехом Василий.
   Он хохотал громко, удивляя бояр, которые давно не видели великого князя в таком бесшабашном, лихом веселье. Пустые глазницы князя наполнились слезами, которые стекали быстрыми ручейками по скуластым щекам. Он никак не мог остановиться, заражая своим веселым смехом стоявших рядом бояр. Иван оставался серьезен, словно все происходящее относилось к другому: заткнул рубаху за пояс, расправил княжеские бармы и стал терпеливо дожидаться, когда отец успокоится. А Василий хохотал так, словно хотел зараз отсмеяться за все годы, проведенные печальником. Запрокинув голову назад и устремив пустые глазницы к небу, он повторял одно:
   – Худа, говоришь, больно! – И вновь его сотрясал новый приступ хохота.
   Бояре уже давно отсмеялись, отерли платком бородатые лица, а Василий все не унимался. И наконец, успокоившись, отвечал серьезно сыну:
   – Жаль, что не суждено мне увидеть свою невестку. Но бояре говорят, девка она красивая и добрая. На мать похожа, такие же глазищи. А у Матрены, я помню, хороши они были. Сладится все, сынок.
   Свадьба великого князя Ивана Московского с княгиней Тверской состоялась в июне. По случаю женитьбы сына Василий объявил в городе праздник. Великая княгиня Мария разъезжала по монастырям и раздавала щедрую милостыню. Не усидела дома даже старая Софья Витовтовна, повелела запрячь мерина попокладистее и увязалась вслед за невесткой. Юная княгиня Мария Московская ездила по столице в санях, запряженных шестеркой лошадей, которую сопровождали всадницы. Московиты не привыкли к такому зрелищу – жались к стенам, отбегали в сторону, пропуская конный отряд. Никто не осмеливался смотреть девкам-охальницам в лицо, сжимали шапки и отвешивали глубокие поклоны, как перед великими господами.
   Народ в городе гулял до глубокой ночи: пили вино, стучали в барабаны, плясали. Шуты и шутихи, нацепив на шею звонкие бубенцы, бегали по улочкам и веселили народ. Караульщики у городских ворот в этот день были сговорчивыми – отворили ворота, и в Москву из дальних и ближних сел прибывал народ посмотреть на свадьбу великого князя Ивана.
   Упились допьяна. Мужики вповалку лежали на базарах, где была выставлена княжеская медовуха. Стража не наказывала провинившихся кнутами, а глашатаи объявили свободу лиходеям.
   Сам Василий еще утром разъезжал по темницам и миловал узников. Ликование охватило всех, и следующее утро встретили хмельными.
   Позади свадебное веселье, впереди совместная жизнь. Запропастились куда-то тысяцкий и дружка, Иван остался один. Боярыни ввели к государю десятилетнюю жену Марию Московскую и оставили молодых одних. Марья озоровато глянула на мужа из-под фаты и присела на лавку.
   – Репы хочешь? – вдруг предложил Иван жене давно очищенную желтую репу. – Сладкая…
   – Хочу… – пропела Марья, отложив в сторону тряпичную куклу.
   Ваня грубовато ухватил куклу и бросил ее в угол.
   – Хватит тебе в куклы играть! Теперь ты жена моя!
   Марья хмыкнула, а потом испуганно разревелась.
   – Плохой ты! Зачем Аннушку обидел! Больно ей!
   Иван накинул нагольную шубу и вышел в сенцы. У дверей караулили двое постельничих. Бояре, заприметив юного князя, заулыбались:
   – Марья Московская хнычет? Что, женки испугался? А ты лаской ее, государь, возьми. Сильничать здесь ни к чему! Так оно лучше будет, это тебе не по лесам рыскать.
   – Шапку с головы долой, когда с государем говоришь! – взвизгнул рассерженно Иван.
   Боярин охотно подчинился юному князю, опасаясь в дальнейшем заиметь в нем грозного врага.
   Иван вернулся в горницу. Марья уже утерла нос и глаза и качала куклу на коленях.
   – Я государь-муж, а ты жена моя! – сказал двенадцатилетний великий князь. – Иди сюда и рядом сядь. Теперь нам всю жизнь так быть.
   Всю ночь в комнатах государя горели свечи – таков обычай. Гости улеглись, а банщики растапливали печи, чтобы с утра жених мог отправиться в баню.
   Государю не спалось. В последний год сон Василия Васильевича стал беспокойным. Он мог подолгу лежать на ложе, прикрыв рукой пустые глубокие глазницы, и не забыться до самого утра.
   – Прохор! Прошка! Где ты там?!
   Прошка был рядом с государем, встрепенулся ото сна и отозвался со своего места:
   – Я здесь, государь! Чего изволишь?
   Государь вытянул руку, и пальцы его коснулись жесткой бороды боярина.
   – Прохор Иванович, ты был со мной с самого начала. Ты помнишь, как я ездил со своим дядей Юрием Дмитриевичем в Золотую Орду на суд к Улу-Мухаммеду?
   – Да, государь.
   – Тогда князь Юрий признал меня своим старшим братом. Помнишь ли ты, как я потом лишился княжения и Юрий занял московский стол?
   – Как же такое забудешь, батюшка?! Но, слава Богу, он же и одумался, вернул тебе стол, когда его сыновья убили его любимого боярина за то, что тот надоумил тебе удел передать.
   – Всю жизнь я воюю, сначала с дядей, потом с братьями своими двоюродными – Васькой Косым и Дмитрием Шемякой… Последний меня глаз лишил. Только с Дмитрием Красным мы были дружны. А другой мой брат, Иван Можайский? Без конца от меня к Шемяке бегал. Уделов ему не хватало. А невдомек супостату, что от своего отрывал!
   – Знаю, знаю, государь, про все ведаю.
   – Вот что я тебе скажу: не хочу, чтобы сын мой в междоусобицах жизнь проводил. От Дмитрия всего можно ожидать, если бы не иерархи, так и сыновей моих сгубил бы! Только, что бы он ни делал, я все равно московским князем остаюсь. Не может быть двух Божьих избранников, тесно им станет. Однако не хочет Дмитрий этого понимать, вот поэтому новую смуту затеял. К королю Казимиру за помощью обращается. В грамотах пишет: ежели он поможет вернуть ему московское княжение, тогда из собственных рук передаст Рязань и Великий Новгород! Вот такие дела! Мало ему ссоры со своим старшим братом, так он еще и Ванюшу в войну втянуть собирается. Что же это за брат, от которого только одно лихо и ведаешь! Вот я и спрашиваю тебя, Прохор Иванович, нужен ли мне такой брат?
   Прохор узнавал в князе прежнего господина. Теперь это был не тот сломленный бедой человек, каким он застал его сразу после ослепления, унизительно выпрашивающий у Дмитрия жизнь; и не тот монах в смиренном одеянии, каким увидел его в Угличе. Перед ним был дерзкий, властолюбивый князь, который однажды поднял на рогатину медведя, чтобы еще раз убедиться в своей исключительности.
   Много всего выпало на долю Василия: раннее княжение, которое он принял в свои руки сразу после смерти отца; унизительные просьбы; позорное пленение; страх быть изгнанным из собственной вотчины; потеря зрения, участь узника.
   Но так ли уж князь слаб, как это могло показаться когда-то?
   Слепцом Василий собирал в Вологду бояр со всей Руси в надежде, что когда-нибудь удельный северный город поднимется до стольного. Вологодский князь Василий терпеливо дожидался пожалования Дмитрия и его прощения. Он не хотел сдаваться, даже будучи слепцом, и ходил против недругов в походы. Василий никогда не был раздавленным. Он, подобно помятой траве, распрямлялся всякий раз.
   И сейчас Василий задумал нечто необычное.
   – Я хочу сыну сделать свадебный подарок, – продолжал Василий Васильевич. – Я желаю, чтобы его княжение протекало безмятежно. Это можно сделать только одним путем… – Дыхание у Прошки перехватило, он уже догадывался, к чему клонит великий князь. Прохор сделал судорожный глоток, и пламя свечи качнулось, осветив темные глазные впадины на лице Василия. – Умертвить Дмитрия Шемяку! Меня не интересует, как это будет сделано, важно, чтобы галицкого князя не стало!.. И чтобы имя мое, как и прежде, оставалось незапятнанным.
   – Слушаюсь, государь, – отвечал Прохор, заглянув в темные глазницы Василия. – Позволь сказать слово.
   – Говори.
   – Ждал я этого часа, а потому в окружение Дмитрия своих людей поставил и жалованье им щедрое платил. Только не мог я на это пойти без твоего благословения.
   – Говори дальше.
   – Повар Дмитрия Юрьевича мной за большие деньги куплен. Подговорить его нужно – и не станет твоего брата.
   – А ежели посадник про то догадается? Виданное ли дело, чтобы на Новгородской земле князь Галицкий помирал!
   – Посадника я знаю, государь. Когда ты в опале был, то я в Новгороде при его дворе жил. Да он и сам Дмитрия не любит. Даже привечать не хотел и, если бы не тысяцкий, выгнал бы взашей!
   – Хорошо. Поступай, как задумал.
   На улице светало. Дворовые готовили столы по чину, и их быстрые шаги то и дело раздавались за дверью.
   Умолкли скоморохи. На посадах не слышно разудалых голосов. Москва затихла, чтобы через час проснуться и продолжить свое буйное веселье.
   Праздник еще не закончился.
   Софья Витовтовна скончалась на восемьдесят втором году. Умерла тихо, в окружении многочисленных боярышень в своем любимом дворце недалеко от Москвы.
   Эта смерть никого не застала врасплох. Княгиня почти не покидала своих покоев, а если и выезжала, то на это был особый случай: ездила на богомолье раздать у соборов милостыню. И, глядя на ее фигуру, все больше горбящуюся и все ниже склоняющуюся к земле, на вдовьи наряды, которые она носила без малого тридцать лет со дня смерти мужа, на покрытое сетью глубоких морщин лицо, невольно думалось: если смерть и имеет облик, то она должна быть именно такой.
   Хоть и была Софья дочерью великого князя Литовского, но, выйдя замуж, приросла душой к Русской земле, потому и православие для нее не было в тягость.
   Хоронили Софью Витовтовну без особой пышности, так повелела в своем завещании княгиня. Отпели покойную в Благовещенском соборе, а потом крепкие чернецы, подставив плечи под домовину, понесли ее к последнему пристанищу – в усыпальницу князей.
   В этот день милостыня была особая – пятаки, завернутые в цветные лоскуты, раздавали на папертях и базарах, в церквах и на узких улочках. Словно княгиня последним подношением хотела искупить незамоленные грехи.
   Василий шел за гробом, опираясь на плечо Ивана. Проститься бы с матушкой, посмотреть в последний раз на ее лицо, да глаз лишен. И от этого скорбь казалась еще тяжелее. Коснулся сын губами прохладного лба Софьи и отошел в сторонку. Пустота одна. Нечем ее заполнить. Всегда у него была одна дорога – к дому! Туда, где дожидалась его матушка, теперь есть еще и другая – на погост.
   Панихида надрывала душу, но слез не было, как не бывает их у стариков, проживших трудную жизнь. Василий еще не стар, но пережил столько, что хватило бы на нескольких старцев.
   Уложили Софью Витовтовну бережно в могилу, вниз положили лапник. Чернецы насыпали над ней холмик.
   Пахло ладаном, а архиерей тянул: «Ал-лилу-йа!»
   Новгород уже не внимал просьбам Дмитрия Юрьевича. Бояре отказали ему в помощи, а посадник не хотел видеть галицкого князя в своем доме. Об опале сразу узнали и горожане. Не осталось у новгородцев былого почтения во взгляде, не каждый снимал шапку, заприметив издали великокняжеские бармы Дмитрия.
   Дмитрий Юрьевич чаще проводил время в своих хоромах. Редко выходил на улицу. Избегал веча, где новгородцы, невзирая на чин, высказывались прямо. Говорили: как станет московским князем, так разгонит новгородскую вольницу, а сейчас приходится его терпеть, раз пришел с покаянием и с протянутой рукой.
   Не было рядом плеча, на которое можно в горе опереться. Новгородские полки, еще год назад верившие в удачу Дмитрия Юрьевича, теперь разбрелись, напуганные нарастающим могуществом Василия Васильевича. Велика Русская земля, а только она тоже имеет границы, и податься князю Дмитрию было некуда!
   Разве что к королю Казимиру? Покаяться перед ним да выпросить какой-нибудь клочок земли на границе с Русью, чтобы было место, где умереть. А так сгинешь безвестно в далеких краях, и могилу никто не найдет, не поклонится ей.
   А тут еще Васька шлет гонцов в город и велит посаднику гнать галицкого князя с Новгородской земли взашей. Того и гляди, ввалятся в хоромы дюжие молодцы, повяжут руки и приволокут на суд к великому московскому князю. Вся земля против него ополчилась, не с руки сейчас Новгороду ссориться с Москвой, которая то и дело грозит: «Если не послушаешь нас, напустим татар на вашу землю!» А татар новгородцы боялись, пускай не сходились с ними грудью в бою, но о силе их знали. Оттого и дружбу с ордынцами ценили: не раз вместе ходили супротив Казимира, а бывало, что досаждали и Москве.
   На прошлой неделе прибыл из Москвы гонец, сообщил о смерти великой княгини Софьи Витовтовны. Забрала грешницу земля. Сколько бед через нее выпало, не упомнить всего! И кто, как не она, бросила камень раздора, когда посмела снять пояс с Василия Юрьевича на свадьбе у своего сына. Она и боярина Всеволжского подговорила, чтобы тот перетянул мурз на сторону малолетнего сына, когда он с Юрием Дмитриевичем на суд в Орду поехал. Обещала княгиня женить сына на его дочери. Слукавила Софья, а потом и глаз его лишила. От великой княгини лихо шло, от нее, старой ведьмы! Если бы прибрал ее черт на несколько годков раньше, может, не сидел бы сейчас в тесных хороминах, а правил на московском столе. Грешно плохо думать о покойниках, но Софья Витовтовна злыдня была отменная. При малолетнем сыне распоряжалась в его вотчине, как у себя в девичьей. Даже лицо свое бесстыжее не стеснялась простолюдинам показывать. Эх, гореть ей в аду!
   И чем больше находился Дмитрий в Новгороде, тем хуже он чувствовал себя в городе, а мурованные хоромины теперь казались ему темницей. То ли дело Галич! В родной вотчине и изба по-особому сладко пахнет.
   Дмитрий поднялся, горло пересохло, самое время смочить его белым вином. Налил себе из кувшина, выпил. Сделалось веселее. Теперь, как холоп, сам себе вино наливаешь, а бывало, утречком выглянешь в сени, там уже бояре толкутся и ждут, когда государь пробудится. Одеваться надумаешь, так один боярин сапоги держит, другой рубаху нательную спешит подать, третий суетится рядом. Разбежались все! Раньше без позволения князя бояре даже в вотчину свою не отъезжали. На коленях вымаливали для себя блага разные, а сейчас, пока до Великого Новгорода добрался, всех бояр лишился, один только Иван Ушатый остался. Знает, бестия, что не сумеет простить Василий Васильевич измены – в темнице и порешит!
   – Иван! Боярин! – кликнул князь Ушатого. – Где ты?
   – Я здесь, государь, – отозвался боярин, низко кланяясь, как будто Дмитрий не растерял своего величия, а был по-прежнему могущественным князем, сумевшим соперничать на равных с великой Московией.
   – Ходил ли ты к посаднику?
   – Ходил, государь, – отозвался Иван со вздохом.
   – Что же он сказал тебе?
   – Сказал, что все обговорено, нечего к старому возвращаться. Пусть, говорит, князь живет в Новгороде, никто его отсюда не выгонит, но ратников своих не даст. Так и сказал, нечего в пустых распрях новгородскую силу тратить.
   – Вот оно как повернулось… Ладно, придет время – и это ему вспомнится.
   Вот он, этот вольный Новгород! В какую сторону хотят, в такую и воротят. Недаром у них земли поболее, чем у Москвы. Края побогаче будут, и со всего Севера пушнины понабрали. Думают, золотом откупятся. Не выйдет!
   – Только ты, Ванюша, у меня остался. Все меня бросили! Когда сильным был, то всем был нужен, а как мощь подрастерял, уходить стали, народец рыло в сторону воротит. Только рано они меня похоронили. Я еще поднимусь! Смерчем над Москвой пролечу! Я заставлю их о себе вспомнить, придет еще мой срок! А бояр, которые меня оставили, до себя не допущу. Они за богатым жалованьем тянутся. Только хватит ли им Васькиного добра? Попомните еще меня, когда я московским государем стану. Где же это видано, чтобы на стольном граде слепец сидел! – Дмитрий задыхался от злобы. – Сами придут на Москву меня звать!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 [42] 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация