А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Княжий удел" (страница 41)

   – Я долги не забываю, что мне Ваське досаждать. А если поможете Галич вернуть, троекратно отплачу.
   Дмитрий Шемяка пробыл в Новгороде месяц. Разъезжал по обширным новгородским землям, собирал отроков в свою дружину. Новгородцы шли в рать неохотно. Потому не обходилось без больших посулов, щедрых подношений. Сейчас удача изменила Дмитрию. За галицким князем тянулась нить дурных слухов о его бесчинствах, новгородцы знали, что бежал Дмитрий из-под Белева, прослыл изменником под Суздалем и стал окаянным братом.
   И если Дмитрий не черт, то уж точно родня ему!
   Вновь набранные новгородские полки давали клятву на верность Дмитрию Юрьевичу, но он знал нрав Новгорода, гордого и своенравного. Трудно удивить новгородцев – приютили они битого Василия, теперь видели побежденного Дмитрия. Из толпы стали доноситься неодобрительные возгласы, выкрики, они-то и насторожили галицкого князя.
   На следующий день Дмитрий Юрьевич двинул свою дружину к московскому городу Великий Устюг. Может, потому город и назывался Великим, что богат был красным товаром. Купцы съезжались сюда со всей Московии, прибывали гости из Новгорода, торговали зерном и мехом, солью и пенькой. В весенние дни, когда Сухона разливалась и становилась особенно широкой, к берегу трудно было пристать от скопления судов. Устюг стоял в стороне от военных дорог, не трогали его и татары – далеким он казался и умело прятался среди ядовитых топей и непролазных лесов. Богател он оттого, что уважал великого князя, выкупив своих работников от войны за звонкие гривны. Не в обычаях Великого Устюга было держать крепкое воинство: к чему рогатины и пищали, когда мошна велика.
   Дмитрий пришел к Устюгу в самый торг, город приветливо распахнул ворота, встречая гостей. Вратники переглянулись меж собой, а потом старший из них преградил дорогу воинству, встав на пути княжеского аргамака.
   – Не велено входить при оружии. Торг идет!
   – Не видишь, что ли?! Князь Галицкий перед тобой, Дмитрий Юрьевич!
   – Галицкого князя уже три месяца как нет, – дерзко возразил вратник. – А вместо князя боярин Оболенский московской отчиной управляет.
   – В мешок дерзкого!.. И в Сухону бросить, – распорядился Дмитрий.
   Расторопные рынды подхватили вратника под руки и, накинув ему на голову мешок, крепко стянули бечевой.
   Вратник матерился, грозил, рынды, напрягаясь под тяжестью, волочили его к берегу, а потом, поставив мешок на край обрыва, столкнули в воду.
   – Неласково встречает хозяина своего Великий Устюг, – только и проворчал Дмитрий Юрьевич. – Воеводу ко мне! И немедля!
   Приволокли чертыхающегося воеводу. Бросили в ноги галицкому князю. Микулинский, поднимаясь с колен, зло зыркнул на обидчиков и укорил князя:
   – Неужто думаешь, Дмитрий, что не подошел бы? Почто силой забираешь? Ведь не холоп я какой-нибудь, а боярин, и род мой не хуже твоего.
   – Меня с собой равнять надумал?! Да знаешь ли ты, что я галицкий князь! Дед мой – Дмитрий Донской! Отец и я московскими князьями были!.. Я и далее на московском столе сидеть стану!
   Гудел торг, и до Дмитрия долетали слова купцов, нахваливающих свои товары, вяленую рыбу, икру паюсную и рухлядь мягкую. Воевода Микулинский стоял в окружении княжеских рынд, и дворовые слуги боярина, оттесненные топорами, не видели позора князя.
   – Не то что московским, вологодским князем тебе не быть! – яростно прошептал Микулинский.
   – И этого тоже… в мешок да в Сухону! – приговорил Дмитрий.
   Боярин яростно вырывался, кричал, но рынды, заткнув рот поясом, усмирили и его.
   – Что же дальше-то делать будем, Дмитрий Юрьевич? – поинтересовался боярин Ушатый.
   Теперь Дмитрий видел, насколько шатка его власть. Одно дело – Москва не признает, где даже посадские люди спесивы; совсем другое дело, когда не почитают города малые. А ведь ранее с честью встречали – коврами дорогу устилали, а бояре в два ряда низкими поклонами приветствовали.
   – Торг окружить! – приказал Дмитрий. – И никого не выпускать. Слово хочу свое сказать.
   – Стоит ли, князь? – посмел усомниться Иван Ушатый. – Устюжане себя вольными считают, а это оскорблением неслыханным будет.
   Дмитрий посмотрел на боярина, и от этого пристального взгляда Ушатому сделалось не по себе. Вот крикнет сейчас князь: «И этого в Сухону!» И, не мешкая, набросят рынды ему на голову мешок.
   – Выполняй!
   – Иду, князь.
   Отроки, тесня торговый народ, обхватили в круг рыночную площадь. Они нещадно лупили всякого, кто пытался пробраться через кольцо. Толпа смешалась, опрокидывала торговые ряды, бабы в испуге крестились, мужики бранились матерно. А отроки продолжали теснить народ все сильнее.
   Показался Дмитрий Юрьевич, его сопровождала дюжина стражей с совнями наперевес. Князь взобрался на кадку и заговорил:
   – Устюжане, я теперь ваш князь! Почитайте меня отныне как батюшку своего!
   Сказано было не особенно громко, однако услышали все. Недовольный ропот прошелся по толпе, и кто-то самый отважный заорал:
   – Долой Шемяку!
   Дерзкого отроки выволокли и долго хлестали кнутом, а потом, избитого в кровь, бросили.
   Дмитрий терпеливо дожидался, пока уляжется ропот, а потом продолжал:
   – Васька лишил меня отчины, из дома выгнал. Думаете, справедливо это мне, неприкаянному, по Руси мотаться? Он у меня забрал Галич, а я у него отбираю Устюг! Око за око!.. Деньги мне нужны, чтобы дружину свою снарядить, а где же еще брать, как не в своем городе. Никто не выйдет из этого круга, пока не заплатит мне пошлину! С купцов десять рублей, с мастеровых рубль возьму!
   – А ежели не пожелаем? – выкрикнул купец в серой душегрейке, молодец лет тридцати. – Мы московскому князю служим, ему и платим!
   – Холопов Васькиных отныне я в Сухону метать стану. В мешок мерзавца!
   Мужика выволокли из толпы, он не желал идти, сопротивлялся, цеплялся за землю, но и на него набросили мешок и кинули на телегу.
   Купцы неохотно расставались с деньгами, долго переговаривались, спорили, а потом выкупили и себя, и весь народ зараз.
   Кольцо разомкнулось, и узкие улочки приняли горожан и посадских людей.
   Торг закончился.
   Но в городе было тихо и тревожно. Дмитрий велел выставить дозоры. По улицам ходили дружинники и отлавливали недовольных, наиболее строптивых топили в реке.
   Была уже полночь, когда к Дмитрию попросился окольничий Кисель. Князь знал его по Москве, когда-то он был у него свечником, потому и повелел впустить его.
   Окольничий вошел, отвесил низкий поклон. Дмитрий только слегка кивнул.
   – Что же ты не при Василии? – вдруг спросил Шемяка.
   – Не ценил я твою службу, Дмитрий Юрьевич, мне бы при особе твоей быть, да бес попутал, тогда все бояре в Вологду ехали к Василию. Вот и я подался службы у него искать, а он меня не захотел принять и в Устюг сослал. А ведь я из московских бояр!
   – Не пожелал, стало быть, при своем дворе держать?
   – Не пожелал. Не прогневайся на меня, князь, искупить вину хочу.
   – И как же ты хочешь искупить? – полюбопытствовал князь.
   – Правдой! Против тебя зло собирается, – понизил голос Кисель. – Бояре во все стороны гонцов разослали, хотят тебя с Устюга согнать.
   – Так, продолжай…
   – Перед утренней молитвой ударит колокол, тогда в город народ и сбежится с оружием.
   Выходит, не забыл еще Устюг вечевой старины, когда на сходе решались главные дела, и сейчас силу собирает против князя.
   – Искупить вину, значит, хочешь?
   – Хочу, князь!
   – Вот тогда всех лихоимцев и повяжи!
   – Слушаюсь, государь, – поклонился боярин.
   Часом позже отряд стражников во главе с окольничим Киселем шастал по дворам, хватал очумелых от страха бояр.
   – Ну что, Иван Яковлевич, свиделись? – И, повернувшись к стражникам, Кисель командовал: – В мешок его и на телегу!
   Зловеще полыхали факелы, вырывая из темноты углы палаты, а за дверьми тихо шушукалась прислуга.
   У крутого берега Сухоны уже собрался весь Устюг. Страшная новость в одночасье обежала город, взбудоражив его колокольным звоном с Благовещенского собора. Пономарь ударил в набат, созывая людей. Но не пробил он и дюжину раз, как на колокольню вбежали Дмитриевы стольники и сбросили смельчака вниз.
   Огромная толпа угрюмо молчала, враждебно наблюдая за тем, как рынды сновали по берегу.
   На самом краю обрыва, в завязанных мешках, лежали бояре. Они орали истошными голосами, взывали о помощи, но толпа не двигалась.
   Отроки ждали Дмитрия. Наконец он появился. Дмитрий Юрьевич ехал на золотистом аргамаке. Он даже не взглянул в сторону униженных бояр, испуганных горожан, головы которых склонились еще ниже. Князь подъехал к обрыву, где под охраной рынд были свалены мешки с бунтовщиками. Дмитрий взмахнул плетью, но рука застыла в воздухе. Чего же хлестать покойников? И, как будто стыдясь своего невольного жеста, он засунул плеть за голенище.
   – Мертвечиной от мешков тянет. Бросить изменников в воду!
   Рынды стали выполнять приказ князя: по двое, взявшись за углы мешков, с размаху бросали их в быструю Сухону. Разбивая гладкую поверхность воды, несчастные пропадали в бездне.
   В толпе кто-то ахал, а народ, сняв шапки, крестился. Вдруг навстречу Дмитрию выбежала взлохмаченная баба, она вцепилась в княжеский сапог и зашипела:
   – Ирод! Посмотри на меня! Неужели не узнаешь?!
   Подскочили рынды, тянули блаженную за платье, но она держалась крепко.
   – Меланья! – выдохнул князь. – Отпустить бабу!
   Рынды отошли, а блаженная, продолжая сжимать сапог князя, кричала:
   – Проклятье на тебе, Дмитрий! Смерть у тебя за спиной стоит! Ты проклятье с собой всюду носишь, и года не пройдет, как околеешь! В мучениях Богу душу отдашь!
   – Пошла прочь! Гоните ее! Прочь гоните кликушу, что же вы стоите?! – орал Дмитрий, напуганный предсказаниями, и яростно вырывал сапог.
   Но Меланья вдруг отошла сама и, посмотрев в последний раз на князя, скрылась в толпе. Глянула так, словно прощалась с покойником.
   Дмитрий вытер пот с лица. Конечно, это была она, Меланья. Ее невозможно не узнать даже в нищенской одежде. У кого же еще могут быть такие глаза! И, как прежде, красивая, хоть и постарела. Не сумело изуродовать ее время, и даже мрачность и отрешенность от мирских дел, которые присутствуют на лице у всякого сумасшедшего, не портили ее.
   – Князь, а с остальными боярами что делать? – прервал раздумья Дмитрия боярин Ушатый, показывая на стоявшие мешки.
   – Я же сказал, всех в воду!
   В начале июня Московскую землю тряхнуло, и городские ворота, открывающие путь в сторону татар, сорвались с петель и зашибли насмерть юродивого по прозвищу Грязный.
   Земля тряслась только в лихую годину, и город ждал большой беды.
   Так оно и случилось: не прошло и недели, как прибыл гонец от звенигородского воеводы Ивана Александровича с вестью, что ордынцы подошли к Оке. Не помог ни пост, ни долгие моления. Скоро Мазовша сошел с окского берега и перешел реку. До Москвы оставался день пути.
   Василий Васильевич стал собираться в дорогу. С собой он взял старшего сына Ивана, которого отныне повелел величать великим князем. Княгиня Софья Витовтовна Москвы покидать не пожелала, с ней остались митрополит и бояре. Прощаясь с сыном, она обняла его голову и сказала:
   – Скорейшего тебе возвращения, Василий. В Москве матушка твоя остается, весь чин иноческий. Стены Кремля крепкие, авось не выдадут. Благо, Марию с младшими сыновьями в Углич отправил, там ей спокойнее будет. А теперь ступай, заждались тебя.
   Иван Васильевич вел отца бережно, то и дело посматривал на свои великокняжеские бармы, которые сегодня утром впервые возложил на него митрополит. Особенно красив был камень агат с желтыми полосками. Он веселит глаз, а еще бережет от нечистого духа.
   Рынды к крыльцу подогнали сани, и Василий, опираясь на руки бояр, разместился на пуховых подушках. Рядом с отцом удобно устроился Иван. Напротив государя сидел верный Прохор.
   – Гонцов отослали? – спросил Василий, ни к кому не обращаясь.
   Но голос его был услышан сразу.
   – Отослали, государь Василий Васильевич, во все стороны отослали. Москве только день продержаться, а там и помощь подоспеет.
   И когда уже не стало слышно прощального звона московских колоколов и лес тесно обступил дружину великого князя, Василий запоздало вспомнил:
   – Посады не пожгли! Забыли! Ордынцы ведь подпалят, и Кремль сгорит!
   – Может, обойдется, государь, – попытался утешить князя Прошка. – За силой ведь едем, может, раньше ордынцев подойдем.
   Покидал стольный город великий князь не из страха перед многочисленным врагом, а блага ради – ехал собирать рать с ближних и дальних земель, чтобы затем всей мощью навалиться на неприятеля.
   Во все стороны разъехались гонцы скликать мужчин в войско московское, а через десяток верст ополчение уже догнало обоз и неуклюже бренчало оружием.
   Из Углича, Коломны, Твери и иных русских городов должны подойти дружины удельных князей, чтобы влиться в великокняжескую рать.
   Мазовша подошел к Москве на рассвете. Золоченые купола маленькими солнцами сверкали под первыми лучами: Москва еще спала и казалась вымершей. Посады были пустынны и безмолвны: ни скрипа отворяемых ворот, ни стука калиток, не слышно пения колодезных журавлей, даже собака не забрешет.
   Но Мазовша знал – эта безмятежность обманчива. Острые глаза степняка уже уловили оживление на московских стенах. Здесь поджидали гостей, вот потому посады были пусты, потому не слышно голосов, потому и мост через ров уже поднят, а башни ощетинились пиками да стрелами.
   Мазовша тронул поводья, и чуткий конь, слегка отступив назад, раздавил копытами «петров крест», и желтые лепестки осыпались в траву. С ордынского подворья к Мазовше накануне пришел купец, который сказал, что Василия уже в городе нет. Будто бы он выехал из Москвы в сторону Галича собирать рать, говорил, что в стольной остались мать и ближние бояре. Может, и успел бы перехватить Мазовша великого князя на середине пути, да опасался, что он идет с сильной дружиной и скорого боя не получится. Москва же представлялась легкой добычей.
   Мазовша понимал: просто так Василия не взять, многому научил его плен. Он выставил дозоры, оградился от ордынских отрядов хорошо вооруженной армией. Слабым местом оставался город.
   Сейчас важнее всего захватить Москву, не зря же он пробирался к ней долгое время оврагами и лесами, пережидал дни в безлюдных местах, чтобы подойти к городу неслышным, как тень, и навалиться на него всей силой.
   Уже третий год Москва не платила дань. Это был вызов Орде. Мурзы жаловались хану, что им не оказывают прежнего почета, какой, помнят они, был при Улу-Мухаммеде, когда он правил в Золотой Орде. Даже мужики осмелели и не спешили снимать перед эмирами шапки. Конечно, можно было подождать с получением дани, напомнить Василию, как он приходил в Орду за ярлыком, уколоть бесславным пленением – и долг был бы выплачен. Но Мазовше не давала покоя слава Тохтамыша и Улу-Мухаммеда, которые подходили к самой Москве. Он сделает то, чего не удалось обоим, – покорит город!
   Мазовша сделал знак рукой, и сразу жест был замечен – к нему подскочил худощавый мурза и, целуя сапог хана, спросил:
   – Что желает сиятельный хан?
   – Нужно сжечь посады. Ветер дует как раз в сторону Москвы. Под прикрытием огня мы ворвемся в город.
   – Слушаюсь, мой господин! – сказал мурза.
   Стоило ему отойти на несколько шагов от Мазовши, как он тотчас позабыл роль раболепствующего слуги, превращаясь в грозного хозяина. Мурза прикрикнул на воинов и велел им спалить посады. Огланы в сопровождении небольших отрядов с факелами в руках разъехались выполнять волю господина.
   Посады были великолепны. Деревянные строения, тесня друг друга, устремились ввысь. Невозможно было найти двух одинаковых зданий: крыши островерхие или в виде шатров. Окна украшены деревянной резьбой, а на самом верху домов – единороги и орлы, которые чутко улавливали дуновение ветра и, словно по команде, враз поворачивались в одну сторону. Мазовшу на миг заворожило дивное зрелище – степь не знала резного дела, камень всюду. А тут экое диво!
   Соломенная двускатная крыша на одном из теремов вспыхнула, затрещала. Пламя неровными быстрыми ручейками побежало вниз, оставляя после себя огненные полосы и дым. Горящая смола стекала на ступени крыльца, создавая новые очаги, и огонь хозяином разбежался по деревянным балкам и стенам, застилая черными клубами небо. Рядом вспыхнул еще один терем, загорелись диковинные шатры, и пламя охотно пожирало удивительную, замысловатую резьбу. Совсем рядом занялась крыша в форме шатра, на коньке которой возвышался парящий орел.
   Запахло гарью. Конь нетерпеливо перебирал ногами, его пугало зловещее потрескивание горящих крыш и клубы дыма, закрывающие небо. Но Мазовша наслаждался видом полыхающего посада. Сейчас он напоминал хищника, которому нужно сделать всего лишь прыжок, чтобы достать ослабевшую добычу. Самый отважный зверь, повинуясь инстинкту, бежит от огня, а Мазовша готов был броситься прямо в полымя, так как только огненный заслон отделял его от победы.
   Некоторое время Мазовша наблюдал, как дым вором заползал в город через бойницы в стенах, а потом махнул рукой. Ордынцы ждали этого сигнала, чтобы устремиться орущей армадой к проему стен Кремля. Шесть лет назад Улу-Мухаммед смотрел на Кремль именно с этого места. И сейчас то, что не удалось великому Улу-Мухаммеду, осуществит Мазовша.
   Бой завязался у самых стен. Звенела сталь, падали убитые. Дым был настолько густым и едким, что ничего не было видно вокруг, а когда он закрывал солнце, казалось, наступила ночь.
   Мазовша стоял на возвышении и видел, как его воины вплотную подошли к стенам, еще один натиск – и они ворвутся в город. Но город, словно напившись живой воды, ожил, из брешей в стенах появились новые отряды дружинников. Казалось, и мертвые воскресли, цеплялись за ноги нападавших.
   Лицо Мазовши оставалось бесстрастным, и мановением руки он посылал к Кремлю все новые отряды. Они таяли, как снег под лучами солнца. Был момент, когда казалось, город пал, один из лучших отрядов татар проник через пролом в стене, но он так и не сумел закрепиться, и все пали, сраженные мечами обороняющихся.
   Мазовша видел преимущество горожан. Они знали здесь каждый камень, каждую тропинку. Атаковали с флангов и в лоб, даже дым и тот был их союзником. Дружинники скрывались за ним, как за плотной занавесью, и атаковали татар.
   Бой продолжался до самого вечера при свете пылающих костров. Все так же остервенело матерились ратники, все так же, призывая на помощь Аллаха, бросались на городские стены татары. И только когда темень и дым плотно взяли город в плен и он стал невидимым совсем, Мазовша повелел своему воинству отойти.
   Горожане в эту ночь не спали: заделывали пробоины щитами, чинили кольчуги и панцири, в кузнице не умолкал молот – это правили мечи и другое оружие.
   У пробоин в стенах застава несла караул.
   Утро наступало незаметно. Сначала из ночи вырвались островерхие шатры теремов, потом неторопливо рассвет опускался все ниже, к самой земле, освобождая из тьмы городские стены и башни.
   Стены сделались черными от гари и копоти, местами разрушились совсем. То, что еще вчера называлось посадами, сейчас представляло собой груду обгорелых бревен, которые продолжали чадить едким смердящим дымом. Обожженные псы бегали среди развалин и истошно выли. Из-за Яузы свой желтый краешек показало солнце, а ордынцы не торопились штурмовать город. Воевода распорядился послать лазутчиков, и скоро они вернулись. Беспечно поснимали шлемы и, упрятав мечи в ножны, запели песни.
   – Ушли! Ушли татарове! – доносилось до стен. – Пусты их шатры! Добра разного побросали. Испугались, что Василий с подмогой явится.
   Народ выбежал из-за стен. Ратники, схватив в объятия лазутчиков, долго обнимали их. Радость была необыкновенной. Появился митрополит. Он нес впереди себя икону и в осуждение бросил расшумевшейся толпе:
   – Молиться более надо! Христос за нас заступился, ему в благодарность и помолимся.
   К вечеру следующего дня появился великий князь. Припозднился Василий, созывая дружины. Он сошел на траву, постоял малость, а потом сказал:
   – Гарью пахнет… Посады супостаты пожгли?
   – Пожгли, государь, – отвечал Прошка. – Как есть все дотла спалили! Только черные головешки и торчат из земли. А ведь как строено было! Помнишь, государь, дом боярина Студня, что о двенадцати шатрах был, с фигурами разными на коньках?
   – Как не помнить!
   – Все Улу-Мухаммед пожег, а вот этот дом пожалел! Зело красив был, так Мазовша его спалил, только груда угольев от него осталась. Ни единого строения не уцелело. Псы в стаю сбились и как ошалелые среди пожарища бегают. Что делать прикажешь, государь?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 [41] 42 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация