А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Княжий удел" (страница 37)

   Однако присутствие тетки становилось Дмитрию в тягость. Может быть, это и к лучшему, что Василий о ней печется. Видеть ее – уже наказание, а тут при ней и бояр надо держать, а еще и стражу. Да где народу набрать, когда все по Руси разбрелись: кто в вольный Новгород подался, а кто в услужение к Василию удрал.
   Отдать ее великому князю – и дело с концом!
   Великая княгиня Софья выслушала приговор угличского князя почти равнодушно. Позвала сенную девку и повелела накинуть на плечи шаль (зябко больно!), потом долго терла ладони, прогоняя стылую кровь, и только после этого обратилась к Дмитрию:
   – Что же ты, князь, так быстро меня отпускаешь? Или наскучила тебе старуха своими бормотаниями? А может, брань тебе моя не по сердцу приходится? Или, может, причина в другом? Боишься ты сына моего, Василия Васильевича Московского! Вот и таскаешь меня повсюду. А сейчас отпустить хочешь, чтобы прощение у него выпросить. А сумеет ли он простить тебя, если я уже в полоне помыкалась? И шапку ты снял, в ноги мне кланяешься, только думаешь, что от этого твой грех меньше будет? Ладно, хватит с тебя, с кем поеду я, князь?
   Дмитрий Юрьевич стоял как проситель, шапку снял и княгиню назвал госпожой.
   – Боярские дети с тобой поедут, а еще боярин Сабуров будет. Прости, княгиня, коли что не так, а держал я тебя не в полоне. Была ты у меня гостьей. Эй, слуги, кто там! Запрячь коней резвых для княгини и снарядить ее в дальнюю дорогу. Шубу ей волчью дать, – расщедрился напоследок Дмитрий Юрьевич, – пусть она ее греет.
   Прошел лишь месяц, как Василий Васильевич вновь сел на московский стол, а будто и не покидал его. Ликовала душа. Одна беда – мгла вокруг! И никогда не знаешь, кто рожу тебе строит, кто кланяется. Голоса-то как будто у всех елейные, а попробуй разгадай, что за ними прячется.
   Однако перемену к себе Василий Васильевич замечал. Когда пришел после полона, сказывали, крестились в сердцах, принимая великого князя за антихриста, а сейчас юродивые руки целуют, словно страдальцу святому. Видит теперь Василий глазами бояр, которые в уши нашептывают:
   – Тьма народу собралась, государь, тебя встречают, и не пройти. Кто-то сказал, что ты в церковь помолиться выйдешь, вот с раннего утра и дожидаются тебя. Взглянуть на святого хотят.
   – Нашли святого, – буркнул Василий.
   Московский князь сошел с крыльца, народ расступился, пропуская страдальца к колымаге. С трудом верилось Василию, что это тот самый люд, который не так давно не желал признавать в нем государя своего. А теперь руки целуют.
   Стража не могла отодвинуть плотные ряды. Теснила их бердышами, хлестала плетью, но народ напирал вновь и грозил своей тяжелой массой раздавить немногочисленный караул. Дежурный боярин без конца орал:
   – Расступись! Дай государю пройти! Государь на богомолье в Троицу едет!
   – Веди меня к колымаге, – попросил великий князь.
   Поводырь, осторожно ступая, вел за собой князя.
   …В тот памятный зимний день он тоже ехал к Троице. Только не провожали его московиты, уходил Василий из Москвы вором, опасаясь встретить во взглядах горожан укор. А теперь и сам видения лишился: вместо глаз – прикрытые веками глубокие пустые глазницы…
   Путь в несколько шагов показался великому князю долгой дорогой, и он спросил:
   – Далеко ли еще до колымаги?
   – Здесь она, государь, два шага осталось, – сказал боярин. – Я руку под твою ноженьку подставлю.
   Василий оперся о бояринову ладонь, она качнулась слегка, как лодка от волны, но знал великий князь, не опрокинет она его и вынесет точно к берегу.
   И когда Василий разместился меж пуховых подушек, боярин скомандовал вознице:
   – С Богом поезжай! – И для острастки, больше для тех, кто стоял в толпе и называл себя холопами великого князя: – Да смотри у меня, аккуратнее, это тебе не поленья, князь великий Московский!
   – Дело я свое знаю, – обиделся возница и почти ласково тронул вожжи, погоняя коней по накатанной санями дороге.
   Не увидел Василий Васильевич Троицкого монастыря, а признал его по колокольному перезвону. Колокола надрывались от радости, встречая князя. Голосили и сладко тревожили душу, наводили печаль.
   Встречать Василия вышла вся братия – теперь уже не опального, а великого московского князя. Монахи сгрудились у ворот, вопреки строгому уставу поснимали с себя клобуки и как есть, простоволосые, стали ждать милости государевой.
   Василий ехал в Троицу, чтобы встретить матушку, Софью Витовтовну, а не наказывать непокорную братию, посмевшую восстать супротив его воли.
   – Грешны мы, великий князь… – начал было игумен.
   Василий замахал руками:
   – Простил я вас, братия, давно простил. Живите себе с миром да молитесь за меня. Видно, нужно было Господу лишить меня видения, чтобы я окончательно прозрел. Беда моя во искупление грехов послана. Теперь же нет на мне вины, как на младенце, что вышел из утробы матери. Ведите меня к церкви, где я был братом своим в полон взят.
   Подвели Василия к Троицкой церкви.
   – Вот она, церквушка, государь, где ты от Ивана Можайского хоронился. Пономарь тебя скрывал.
   – Где же он? В ноги хочу ему поклониться, – разволновался Василий.
   – Не уберегли мы его, – был печальный ответ. – Как узнал Шемяка об этом, так велел жизни его лишить. На монастырском погосте и погребли, – говорил игумен. – Ты осторожней, государь, ступени впереди, не расшибись. А об этот выступ, что перед папертью, боярин Никита споткнулся. Вот кто злодей! Упал и белый лежал, как мертвец, насилу его растрясли, христопродавца! Видно, сам Господь тогда его о камень саданул, тебя, великий князь, выручал.
   Постоял Василий Васильевич, помолчал, и горько ему стало. Не за себя он тогда боялся, чада при нем оставались. Ладно, можайский князь про мальцов тогда не спросил. Слеза в тот час отвела беду от детишек.
   Как и в день пленения, было холодно, и мороз-задира крепко пощипывал щеки. Василий услышал поскрипывание снега, а следом за этим тревожный храп лошадей. Но вместо бранной речи и угроз раздался приветливый голос Прошки Пришельца:
   – Здравствуй, Василий Васильевич, князь великий, это я прибыл, холоп твой верный, Прошка. Матушку твою привез.
   Василий повернулся к любимцу, тронул ладонью растрепанные волосы, обнял едва и поспешил – матушка на пороге!
   – Веди меня, Прохор, матушку хочу обнять!
   Софья Витовтовна в сопровождении боярина Сабурова спешила навстречу сыну. Сабуров чуток поотстал, неназойливо опекал госпожу:
   – Ты бы, государыня, не шибко шла, лед кругом. Вон по той дорожке ступай, где монахи песку побросали.
   Скрывалась за этой заботой просьба о прощении былого греха.
   – Не держала бы ты на нас зла более, государыня. Сказала бы Василию Васильевичу, пусть обратно на службу возьмет.
   Оттаяла княгиня.
   – Не держу более зла, боярин, скажу. Сын где мой Василий?
   И раньше, чем успела произнести княгиня, появился Василий. Он шел неровной, осторожной походкой слепца.
   Волосы у Василия выбились из-под шапки и неровными прядями спадали на глаза, но они совсем не мешали ему. Окружающим Василий Васильевич напоминал старика, который спешит на богомолье шаркающей неторопливой походкой, и так тяжелы грехи, что он с трудом поднимает ноги.
   Но для великой княгини он был сыном, родным, беспомощным, как в раннем детстве. Обнять его, приласкать, кто это сделает лучше матери?
   – Матушка, я здесь!
   Голос принадлежал прежнему Василию, умудренному опытом, смелому и гордому. Видно, нужно было пройти через страдания, чтобы обрести уверенность. Великая княгиня на мгновение забыла, что князь слеп. Но беспомощные, шарящие вокруг руки подсказали Софье: нужно спешить на выручку сыну.
   – Сынок, Васенька! – вырвалась великая княгиня из рук бояр. – Дай же я лицо тебе утру, запачкал ты его. Кто за тобой посмотрит, если не матушка.
   Только не грязь была на лице у князя, а усталость оставила свои следы на скулах. Князя утомила бессонница, он забывался ненадолго, вдруг неожиданно просыпался среди ночи и снова не спал. Во сне он видел себя зрячим и полным сил, но была действительность, а с ней темнота. Полным ужаса голосом Василий просил постельничего: «Семен, кваску бы мне принес!»
   Утерла великая княгиня лицо князю и увидела, как он осунулся за последний год. Стариком совсем стал.
   – Теперь мы вместе, сынок, всегда будем. Никогда не расстанемся, – шептала ласково Софья.
   Бояре отвернулись: неловко было подглядывать за чужим счастьем. Великую княгиню они видели такой впервые (куда подевалась спесивость Гедиминовичей!), что говорить, баба, она и есть баба!
   Василий плакал.

   Часть пятая
   Старший сын

   Улу-Мухаммед спустился к самой воде. Итиль неторопливо несла хмурые воды в сторону Сарайчика. Помнят ли о прежнем хане в далеком, но родном краю? Ведь сейчас у Орды новый господин.
   На дне реки искусный мастер разложил цветные камешки, они напоминали радужную мозаику, какой украшают стены ханских дворцов. А между камешками арабской вязью вплетались гибкие водоросли, которые легко подчинялись течению и складывались в замысловатые вензеля. Стайка мальков пугливо пряталась у самых корней, когда на них падала нечаянная тень.
   Тихо вокруг и безмятежно.
   Воистину неисповедимы дороги, которые для всех предопределил Аллах. Знал ли Улу-Мухаммед, что за два года он будет трижды изгнан и из некогда могущественного хана Золотой Орды превратится в хозяина небольшого городка в среднем течении реки Итиль?
   Некогда здесь высились Булгары, которые разрушил всемогущий Темир-аксак, и от былого величия остались только мечети.
   Улу-Мухаммед сидел на берегу Итили, устремив немигающий взор на холодные воды. В последний год он приобрел привычку каждый день выходить сюда и подолгу наблюдать за убегающими волнами. Стража, которая покорно застыла за спиной своего господина, могла только гадать, о чем думает Улу-Мухаммед. Может, он жалеет о просторах, которых лишился, или, может, мечтает о красивой наложнице, которую мурзы должны привезти ему завтра вечером из Кафы. Все эти годы стража у хана не менялась. Поседевшие воины видели и его падение, и возвращение былого величия. Они видели его слабым и сильным, но не сломленным. Улу-Мухаммед всегда был господином. В бою становился расчетливым стратегом, во дворце доверчивым, как ребенок. Он не носил под халатом брони и не боялся быть убитым в спину. Если бы воины разочаровались в своем повелителе, они могли бы это сделать несколькими годами раньше – в бою или во время долгих переходов по Большой Орде. От удара кинжалом в спину погиб его отец, дед был убит саблей в грудь одним из приближенных мурз. Казалось, есть основания, чтобы бояться предательского удара, но Улу-Мухаммед доверял своим воинам и гордился этим. Ему суждено не умереть от подлого удара, а дожить до глубокой старости и безмятежно почить на своем ложе. Улу-Мухаммед успеет покаяться перед Аллахом во всех содеянных грехах: воскресит в памяти всю свою жизнь и поступки; вспомнит, что некогда был самым могущественным ханом Золотой Орды. Только после этого он сделает свое завещание. И если его отец, великий Джеляль-Уддин, велел убить своих братьев, чтобы быть первым и сохранить Орду неделимой, то он пожелает другого. «Мир вам! – накажет он сыновьям. – Живите дружно, только в единстве есть сила!» Только после этого хан посмеет повернуться лицом в сторону Каабы и уснуть навсегда вечным сном. Конечно, самая почетная кончина – смерть на поле битвы, когда можно умереть с именем Всевышнего на устах, но подарит ли Аллах ему эту милость?
   Улу-Мухаммед поднялся и пошел вдоль берега. Остановился. Дежуривший страж тут же положил на берег подушку, думая, что хан решил присесть именно здесь. Но Улу-Мухаммед немного постоял и пошел дальше.
   Хан подумал, что пришло время объединить осколки Орды в единое целое. Теперь у него хватит на это сил. Он не тот прежний опальный хан, который рыскал по степи в поисках пристанища. Улу-Мухаммед даже знал, как это лучше сделать с наименьшими потерями: сначала он овладеет Сарайчиком и уже затем обрушится на Бахчисарай всей мощью покоренных земель, как это проделывал славный Батый.
   С Итили подул сильный ветер, распахнул полы халата, как бесстыдный вор, сорвал с головы Улу-Мухаммеда шапку и покатил ее в сторону обрывистого берега. Седовласый мурза, стоявший рядом, с поспешностью расторопного батыра бросился вдогонку. Он поднял шапку, протянул ее повелителю, стараясь не смотреть на растрепанные волосы господина. Улу-Мухаммед молча взял шапку и натянул ее на самые уши. Зябко было. Хан поежился и тотчас почувствовал на своих плечах тяжесть тулупа. В этих краях куда холоднее, чем в его родном улусе. Но он полюбил леса и водные просторы последней и крепкой любовью, которая походила на страсть старика к юной девице. Казалось, жизнь прожита и не осталось в ней уже места для чувств и потрясений, но появилась она, и сердце бьется так же тревожно и замирает так же сладко, как когда-то в далекой юности. Вот и Улу-Мухаммед: прожил в величии, хлебнул горечь бесславия, казалось, не было уже на этой земле страсти, которая способна зажечь его – слишком много он пережил в этой жизни. Но эта земля дала ему вновь почувствовать вкус к жизни. Казань, как наложница, в которой юность сочетается с опытностью, сумела вдохнуть в дряхлеющее тело Улу-Мухаммеда огонь.
   В этих местах Итиль не так широка, как в Хаджи-Тархине, однако более быстроводна и чиста. В Казани нет степей, где кони чувствуют себя вольно, но здесь есть леса, полные дичи, чащи, которые способны укрыть целое войско.
   Улу-Мухаммед привык быть первым на земле. И даже этот огромный край, который он сумел подчинить себе всего лишь с небольшим числом уланов, казался ему мал, и хан терпеливо дожидался случая, чтобы огромной армией вторгнуться в свои прежние владения.
   И кажется, он дождался этого.
   Василий, как это было еще заведено Золотой Ордой, выплачивал теперь дань и Казани. Сыновья Улу-Мухаммеда засели в самом сердце Руси, взяв города в кормление. Каждый из них имел войско, способное потягаться в силе с дружиной великого князя. А множество эмиров, которых он подчинил себе, только и ждали его приказа, чтобы расширить южные и восточные владения. Оставалось объединить это воинство в единую силу и смерчем пройти до самого Сарайчика. Он окажет честь Василию Васильевичу – первыми двинутся его полки.
   Русские странный народ – перед битвой они начинают петь. Однако Улу-Мухаммед замечал не раз, что это пение приводит неприятеля в ужас. Дружины вотчинных князей, еще недавно рубившиеся друг с другом на поле брани, объединяются против общего врага сначала в общем хоре. Это совсем не тот крик, который вырывается у русичей во время боя: «За Христа!», перерастая в единое и крепкое «а-а-а!». Он совсем другой, наполненный живительной силой, какой бывает в половодье река, вбирающая множество притоков. Поначалу поет головной полк, а следом за ним в хор вливаются дружины младших князей.
   Улу-Мухаммед решил, что за ним следом пойдут казаки эмира Сары-Тау, который должен показать свою преданность на поле брани. У него всегда были самые крепкие и самые быстрые кони во всей Орде. Эмир будет добивать разрозненные остатки войска хана Сарайчика, и уже потом должны следовать уланы самого Улу-Мухаммеда. Им достанется легкая победа – мелкие группы воинов, которые разбегутся по всей Большой Орде. Сам же он с большим отрядом въедет в Сарайчик, и город будет приветствовать своего бывшего господина.
   Сейчас хан ожидал своих сыновей. Он отправил их на Русь для поддержки московского князя Василия Васильевича. От них уже прибыли гонцы с вестью, что князь Василий сел на московский стол. Значит, сегодня сыновья будут во дворце.
   К своим наследникам Улу-Мухаммед относился по-разному, может быть, потому, что рождены они были от трех жен: старший сын Махмуд родился от черкесской княжны и унаследовал не только ее красивое лицо, но и характер, такой же непредсказуемый и дерзкий. Среднего сына, Якуба, родила дочь известного бухарского эмира, который считал за честь породниться с ханом Золотой Орды. Якуб был тихого нрава и самым незаметным из сыновей. Но все-таки любимым сыном Улу-Мухаммеда оставался Касим, плод греховной любви с невольницей, которая потом стала его старшей женой. Невольница, почти девочка, была очень красива. Она привязалась к Улу-Мухаммеду и любила его со всей силой души, на какую способен лишь ребенок.
   Как не походили жены одна на другую, точно такими же разными выросли и его сыновья. Словно Аллах хотел показать, насколько бывают разными плоды, упавшие с одного дерева. Сам Улу-Мухаммед был высок, с благородной осанкой, и не случайно его прозвали Большим. А дети – как мелкий кустарник под могучим стволом, как сорная трава под плодоносящим деревом, как болезненный нарост на крепкой коре. Махмуд был роста небольшого, черняв. Якуб – приземист и толст. Удался только Касим. Высокий и статный. Их объединяла кровь великого отца, но ни в одном не смогли воплотиться полностью черты, которыми обладал он.
   Братья не любили друг друга, и эта неприязнь с годами только усиливалась, перерастала в тихую ненависть. Они не хотели забывать завещание деда: «Каждый из моих сыновей и внуков, кто первый вступит на престол, обязан убить своих братьев!» С тех пор ничего не изменилось. И, поглядывая друг на друга, отпрыски Улу-Мухаммеда задавали себе один и тот же вопрос: «Кто же будет тем первым, который посмеет поднять руку на остальных братьев?»
   Единственное, что сдерживало их от кровавой ссоры, так это присутствие отца.
   Улу-Мухаммед так задумался, что даже не услышал, как подошел мурза Тегиня. Мурза сильно постарел и потолстел, ходил тяжело, но даже по этой неторопливой, слегка косолапой походке чувствовалось – он еще силен. Так держится только завоеватель: расслабленно и одновременно уверенно, зная, что стоящие рядом обязательно расступятся при его появлении и будут долго кланяться вслед. В последние годы Тегиня еще больше приблизился к Улу-Мухаммеду, и придворные мурзы давно забыли, что он только один из них. Мурза Тегиня принимал оказываемые почести снисходительно, подобно хану, привыкшему к вечному почитанию: наклонит едва голову, даже не взглянув на униженных эмиров, и идет дальше. И только его отношение к Улу-Мухаммеду оставалось неизменным.
   По своему могуществу Казанское ханство соперничало уже с Большой Ордой, а московские князья уважали казанских ханов куда больше, чем золотоордынских. Бояре лезли в дружбу к казанским мурзам, заискивали перед послами, приносили большие дары и звали на великое жалование к московскому князю Василию.
   Из разоренного и неизвестного улуса Улу-Мухаммед превратил Казань в сильный город: заново отстроил его стены, укрепил башни, возвел несколько каменных мечетей, а ханский дворец турецкие зодчие выложили белым мрамором.
   Трижды Улу-Мухаммед падал и трижды поднимался, но всякий раз он вставал куда более сильным, чем прежде. Такое испытание судьбой мог выдержать только Мухаммед – всякий другой остался бы лежать после первого же удара. Большой Мухаммед был поистине великим: завоевывая государства, он терял их, а потом строил новые. Теперь он создал последнюю свою державу, с могуществом которой считались ордынцы.
   Улу-Мухаммед чувствовал, что дни его на земле сочтены, и он велел вместе с ханским дворцом построить родовую усыпальницу, где нашел бы себе последнее пристанище. Что поделаешь, даже великим суждено оставлять грешный мир. Улу-Мухаммед часто заходил в гробницу и наблюдал, как мастера подбирают к лазуриту яркие камни, выкладывая стены цветной мозаикой. Гробница – это врата в рай, и здесь должно быть так же красиво, как в райских кущах. Потолок украшала бирюза, привезенная из далекой Персии.
   Улу-Мухаммед выбрал уже для себя место в центре усыпальницы. Пусть живые знают, что под белым мрамором покоится прах великого смертного.
   Сейчас, сидя на берегу Итили, Улу-Мухаммед с интересом наблюдал, как рыбаки тащили сеть. Огромные осетры никак не желали расставаться с родной стихией, спешили упрятаться поглубже в кишащую рыбами воду, но всякий раз натыкались на сеть, сотканную из крепких нитей. Рыбаки, уперевшись в борта ногами, напрягались из всех сил, и хан видел вздувшиеся на крепких руках толстые вены. Наконец они подтащили сеть к самому борту и высыпали бьющуюся рыбу на дно лодки.
   – Господин, – осмелился наконец произнести Тегиня, – прибыл Махмуд.
   – Махмуд? – удивился Улу-Мухаммед. – Я велел ему быть в Нижнем Новгороде! Почему он прибыл так скоро? Впрочем, ладно, зови его сюда.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 [37] 38 39 40 41 42 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация