А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Княжий удел" (страница 29)

   Дмитрий пьянел все более. Да и было от чего! Настойка у боярина сладкая, вино хмельное, а девки – одна краше другой. Скоморохи не давали скучать – прыгали через голову, задирали шутейно друг друга, тыча кулаками в бока, кричали петухами, носились по комнате и ржали жеребцами.
   Дмитрию приглянулась старшая дочка Михаила Алексеевича – девка пышная, сдобная, мимо проходила как пава, походка плавная, бедрами покачивает, грудь высокая, что тебе каравай хлеба.
   На дворе уже была глубокая ночь, самое время идти в свои хоромы, но Дмитрий Юрьевич не торопился. Наклонилась девка, отвечая поклоном на похвалу князя, косы до полу упали.
   – Боярин, – подозвал к себе Дмитрий Михаила Алексеевича, – домой к себе я не пойду. Поздно уже, думаю, ты меня не выставишь.
   – Разве бывало такое, чтобы боярин выставлял великого князя!
   – Земли-то у тебя много?
   – Пять сел, – гордо отвечал боярин. – Самое большое из них Клементьевское. Под Тверью все они. Я ведь из тверских бояр, государь.
   – Не забыл. Хочешь, Михаил Алексеевич, две деревни в кормление получишь? И не где-нибудь, а под самой Москвой! Со стольными боярами в чине сравняешься.
   – Как не хотеть! – опешил от такой милости Михаил Алексеевич, подливая в стакан князю белого вина.
   – Дочка мне твоя старшая приглянулась… Кажется, ее Настасьей звать.
   – Настасьей.
   «Стало быть, и эта Настасья, – подумалось Шемяке, – может быть, так же и в любви понимает».
   – Пусть перину мне постелет, да помягче! Притомился я малость, спать хочу.
   Видать, и вправду о Шемяке молва ходит, что до баб большой охотник.
   – Куда льешь, дурья башка! Не видишь, край уже, – укорил Дмитрий Юрьевич, смахивая с кафтана вино. – Ну так что скажешь, боярин? Или чести не рад? А может, ты московского князя отказом хочешь обидеть?
   Последние слова прозвучали угрозой. О Дмитрии Шемяке говорили разное. В городе сказывали, что приглянулась ему как-то жена боярина Бобра, так он того к татарам в Большую Орду послом отправил. Там его живота и лишили. После чего к жене-красавице его заявился. Она окаянного отвергла и, простоволосая, через весь двор бежала, спасаясь. Догнал ее Дмитрий и мечом посек.
   – Видать, ты от счастья совсем онемел, боярин. А может, не рад ты?
   – Рад, государь! Конечно, рад! – Михаил Алексеевич старался не показать своего огорчения. – Вот только не знаю, как дочери об этой чести сказать.
   – Ты отец, тебе и говорить. Хотя постой!.. Я и сам могу попросить Настасью перину постелить.
   Шемяка поднялся с лавки и сделал шаг к женской половине дома.
   – Постой же, государь! Постой, Дмитрий Юрьевич, – запротестовал боярин. – Я сам дочке об этой радости сообщу!
   Михаил Алексеевич переступил порог девичьей.
   – Пошли прочь! – прикрикнул в сердцах боярин на дворовых девок, которые тотчас разлетелись птахами в стороны. – Оставьте меня с дочерью… Прости меня, боярышня, прости, дочь, – упал Михаил Алексеевич перед девицей на колени. – Князь Московский Дмитрий просит, чтобы ты ему перины стелила. Коли откажешь, погубит он весь наш род, а нас со двора выставит. Коли согласишься, в роскоши да богатстве заживем. Еще два села в кормление отдаст, так я те села в приданое тебе отдам. Против такого богатства ни один парень не устоит!
   Настасья неловко освободилась из батюшкиных объятий, поднялась. Видно, беда и вправду большая, если от нее не сумели заслонить даже отцовские руки. «Если бы матушка была жива, смогла бы что-нибудь присоветовать. Может, и обошлось бы», – вздохнула боярышня.
   – Перину мне несите, князь Дмитрий Юрьевич отдыхать желает! – кликнула Настасья сенную девку.
   Дмитрий Шемяка уже ждал Настасью и, когда она перешагнула порог, не мог скрыть восхищения. Сейчас, стоя перед ним в одной рубашке, она показалась ему еще краше. Даже ростом сделалась выше, длинная сорочка едва касалась голых пяток, а белая холщовая ткань обтягивала округлые бедра.
   Настасья положила перину на сундук, умело подбила слежавшийся пух и, поклонившись государю, произнесла:
   – Сделано, князь.
   Дмитрий Юрьевич не сводил с девки взгляда.
   – Знаешь, кто я? Князь Московский! А Васька, брат мой, на дворе моем в сарае мерзнет. Отца твоего теперь конюшенным сделаю. Дворец конюшенный стеречь станет и лошадок моих холить. Пусть помнит о чести. Ты поближе подойди, Настасья, чего в угол вжалась? Рубаху мне помоги снять… Да ты прижмись, прижмись ко мне покрепче, тогда и снимешь. Чего же ты меня сторонишься? Чай, я не прокаженный какой, а господин твой!
   Настасья помогла Дмитрию снять рубаху, прохладные пальцы едва касались его плеч. Взглянув на его плотно сбитую фигуру, девка вдруг зарделась.
   – Что? Мужниного тела не видывала? – спросил беззастенчиво Дмитрий Юрьевич. – Вона как загорелась!
   Князь поднялся с лавки, взял из ее рук рубаху и швырнул далеко в угол, потом бережно, словно пытался снять с девичьих плеч мотылька, развязал узенькие тесемки. И сорочка белой легкой волной упала к ее ногам.
   – Вон ты какая! – выдохнул Дмитрий, увидав Настасью всю. – Хороша девка, ничего не скажешь!
   Настасья перешагнула сорочку, словно освобождалась от плена, и сделала шаг навстречу московскому князю.
   Дмитрий поднял боярышню на руки и положил на постель. Девка так и утонула в пуху.
   – Стало быть, ты девка? – хмуро поинтересовался Дмитрий.
   – Девка, – честно призналась Настасья, натягивая одеяло до самого подбородка.
   Дмитрий отряхнул налипший сор со стоп, повалился в перину рядом с Настасьей и довольно хмыкнул:
   – Давно у меня девок не было. Ты только ноги пошире раскинь и не ори! Не люблю я этого.
   Несколькими часами позже, расслабленный и с приятной истомой в ногах, Дмитрий Юрьевич вышел во двор. После душной и жарко натопленной горницы мороз показался ему особенно крепким. Князь уткнул нос в густую овчину и спросил у боярина Ушатого:
   – Уж не околел ли Васька в такой мороз?
   – Не околел, – уверил боярин Ушатый, – час назад к нему забежал. В углу сидит и молится все. Видно, грешил много, если до сих пор грехи замолить не может.
   – Будет тебе! – одернул боярина князь.
   На миг он почувствовал нечто похожее на жалость к брату – не хватало, чтобы холопы князей поучали. Дашь волю, так он и на московского князя голос повышать станет.
   Василия Васильевича стерегла дюжина стражей. Они уже продрогли изрядно: толкали один другого в бока, прыгали и, казалось, совсем забыли о своем великокняжеском пленнике. Но стоило юродивому приблизиться к сараю, как тотчас раздался предостерегающий окрик:
   – А ну пошел отседова! Не видишь, что ли, нельзя тут ходить!
   Это был Иосий-юродивый. Известный всей Москве своими прорицаниями и чудачеством. Однажды он предсказал ураган, который разрушит одну из церквей. Так и случилось. В другой раз предвещал, что загорятся посады, а в полыме сгинет множество народу. Сбылось и это. В народе с тех пор юродивого стали называть Иосий-кликуша. Юродивого боялись и обходили стороной, но как обойти приближающуюся беду? Спастись от ненастья можно только под крышей. Или не знать о ней вовсе. Вот поэтому, заприметив Иоську-кликушу, люди крестились и бежали прочь.
   – Это кто здесь на Иоську голос повышает? – вышел из темноты Дмитрий Юрьевич.
   Позади князя двое бояр: Ушатый да Никита Константинович.
   – Не признал я Иоську, – оробел отрок, – думал, тать какой крадется. Василия отомкнуть хочет.
   – Прости его, святой отец, – сказал Дмитрий и, взяв ладонь старика, притронулся к ней сухими губами.
   – Знаю, зачем пришел, – заговорил Иоська, – подумай, князь, только Господь Бог наш и может судить.
   Иоська-юродивый говорил так, словно сумел проникнуть во все тайные думы князя, только взглянет – и прочитает все помыслы. Трудно понять, кто помогает кликуше: бес или Господь. И нужно ублажить обоих. Иоська смотрел проницательно и строго, как будто докопался до самых сокровенных мыслей Шемяки, видел то, о чем не догадывался и сам князь. Не находилось смельчака, который посмел бы прогнать Иоську-кликушу со двора. Дмитрий Юрьевич терпеливо ждал, когда юродивый насмотрится вволю. Но Иоська сгинул в ночи, наводя своим каркающим голосом суеверный ужас.
   – Помни же, о чем я сказал, Дмитрий! Помни!
   Еще некоторое время все молчали: и охрана Василия Васильевича, и бояре. Сказанное испугало всех, а потом Дмитрий махнул рукой и чертыхнулся в сердцах:
   – Принесло его! Чтоб ему!.. – не договорил Дмитрий, по всему видать, Божьей кары опасался. – Отопри сарай! Ваську хочу посмотреть.
   – Сейчас, государь, это я мигом, – заспешил молоденький отрок, отворяя дверь.
   Василий стоял в углу на коленях. Спина его, несмотря на лютый холод, оставалась открытой, а может, мороз не трогал князя, не мешал ему молиться. Василий обернулся на скрип отворяемой двери и в свете горящих факелов увидел Шемяку. Он поднялся, поклонился ему, как если бы приветствовал старшего брата, и произнес:
   – Здравствуй, брат, здравствуй, Дмитрий Юрьевич, любезный мой…
   – Любезный! – закричал вдруг Дмитрий. – А что ты сделал для любезного брата?! Братья тебе нужны для того, чтобы водили за тобой коня, как это делал мой батюшка Юрий Дмитриевич в Орде! Ты этого хотел?! – Дмитрий подошел к Василию совсем близко, ухватил рукой за подбородок и заорал в самое лицо: – Нет, ты скажи мне! Ты этого хотел?! А может, ты хотел, чтобы твой любезный брат подставлял тебе под ноги скамейку, подобно холопу, когда ты будешь залезать на коня?! Ответь же нам, православным, брат мой родимый, зачем ты привел татар на нашу землю?! Зачем ты им Русь продал?! Зачем отдал им наши города в кормление?! – Шемяка вдруг умолк, вспомнилось предостережение Иоськи-кликуши, но оно тут же потонуло в гневе, подобно камню, брошенному в воду. – Татар ты любишь сверх меры, вот оттого и речь их поганую изучил! Христа почто обижаешь?! Иуда ты! – выговаривал Дмитрий страшные слова. – Хотел ты меня отцовского удела лишить, так теперь сам без удела останешься!
   Василий не смел возразить, слушал братову речь покорно.
   – Поделом, поделом мне… – шептали его губы.
   Отроки, сгрудившись тесно за спиной Дмитрия, не смели поднять на Василия глаза. Они помнили великого князя другим, когда он шел впереди христианского воинства, гордым, неустрашимым и дерзким на слово. И даже обрубленные пальцы служили свидетельством того, что он не прятался за спины своих дружинников. Сейчас Василий предстал перед ними покорным, униженным. Им бы уйти и не смотреть на позор Василия Васильевича, но Дмитрий, обернувшись назад, закричал:
   – Вот они все стоят! И спросить у тебя хотят, брат, за что ты нас всех обесчестил? И еще я хочу спросить, – негромко произнес Дмитрий. И этот переход от громкого крика до шепота показался зловещим, и стоявшие рядом стражники поежились. Бояре молча переглянулись – быть беде. – Почему ты брата моего старшего ослепил? Почто не позволил ему образа Божьего лицезреть! Эй, Никита! – окликнул Шемяка боярина, и тот быстрым шагом приблизился к Дмитрию. – Вели позвать чернеца Иннокентия. Он в таких делах мастер, думаю, возиться долго не станет.
   Никита Константинович продолжал стоять. Он еще надеялся, что сейчас Дмитрий отменит приказ. Вот отчитает Василия Васильевича да и выпустит с миром. Ну, может, постриг заставит принять. На том и порешат.
   Но Дмитрий Юрьевич вдруг осерчал:
   – Ну чего стоишь?! Раскорячился, как баба на сносях! Кому сказано, чернеца звать!
   – Бегу, государь! – метнулся Никита Константинович к двери.
   Минуты не прошло, как привел он за собой высоченного монаха, того самого, что караулил Василия всю дорогу от Троицы до Москвы.
   Иннокентий поклонился всем разом, потом задержал взгляд на Василии и сказал:
   – Не думал, великий князь, что так скоро придется свидеться. Вот какая четвертая встреча получилась. – И, уже оборотясь к Дмитрию, спросил: – Зачем звал? Пострижение от князя Василия принять?
   – Уж мы его пострижем… Держи его крепче! – приказал князь.
   – Может, он по-доброму? – все еще не решался прикоснуться к великому князю монах.
   – Держи его, монах, пусть твоими руками говорит воля Божия! Я поступлю с ним так, как он поступил с братом моим кровным. Я выколю ему глаза! Выколю своими собственными руками! – орал Дмитрий.
   – Да что же ты, князь, делаешь, – ухватил за руки Дмитрия боярин Ушатый. – Неужто хочешь Дмитрием Окаянным прослыть?
   Василий стоял не шелохнувшись, терпеливо дожидался приговора. Он отдал себя на волю Шемяки, а там будет так, как рассудит Господь.
   Кинжал остановился у самого лица Василия. Если не боялся татаровых сабель, так чего же опасаться братова кинжала?
   Шемяка размышлял. Еще мгновение, и он отбросит кинжал и обнимет Василия.
   – На, – протянул Дмитрий чернецу кинжал, – пусть твоими руками свершится Божий суд!
   Монах попятился.
   – То не Божья воля, то воля окаянная!
   – Я и есть Божья воля! – кричал Шемяка. – Возьми кинжал!
   Иннокентий смотрел на кинжал, и рубины на рукоятке казались каплями запекшейся крови. Он перекрестился, взял из рук государя Дмитрия Юрьевича кинжал.
   – Держите Василия! – прикрикнул он на отроков. – Крепко держите! А ты чего истуканом стоишь! – повернулся он к боярину Ушатому. – Заткни Ваське рот поясом, чтобы не орал!
   Стражи заломили Василию руки, а Иван Ушатый глубоко в глотку затолкал пояс. Некоторое время монах молчал, произносил последние слова молитвы, а потом размашисто перекрестился.
   – Да исполнится воля Божья, – и ковырнул острием кинжала правый глаз Василия.
   Иннокентий почувствовал, как по руке потекло что-то – липкое и скользкое. В свете полыхнувшего факела разглядел перекошенное от боли и страха лицо великого князя, увидел, с каким ужасом посмотрел на него левый глаз. После чего размашисто, стараясь попасть именно в черный зрачок, пырнул его острием клинка. Василий затих, повиснув на руках стражников.
   – Бросить Ваську в угол! – распорядился Дмитрий и, когда стражи положили бесчувственное тело Василия в угол, пригласил: – Пойдемте, бояре, горькую пить.
   Утром Шемяку разбудил звон Чудова монастыря. Это был призыв к заутрене, когда колокола захлебывались в радостном звоне нового дня: весело и звонко. То гудел большой колокол, который мог плакать только по усопшим. И чем дольше звонил он, тем тревожнее становилось на душе Дмитрия. «Неужто Василий помер? Вот тогда уж точно Окаянным назовут!»
   В окнах засветились свечи, от звона колоколов просыпалась челядь.
   Постельничим у Шемяки был Иван Ушатый, и князь громко позвал боярина:
   – Ивашка!.. Ивашка, пес ты смердячий! Куда запропастился? Не слышишь, как государь тебя кличет?
   В горницу заглянул заспанный боярин. Было видно, что вчерашнее застолье не прошло для Ушатого бесследно: глаз не видать, а лицо – что свекла печеная.
   – Звал, государь? – спросил боярин.
   – Иди во двор, узнай, кого хоронят. И чтобы быстро! Вот еще что… пива принеси, в горле першит.
   Ушатый ушел и вернулся с огромным, в виде утки, ковшом. Борода и усы мокрые, видать, приложился сам, прежде чем государю поднести. Ладно уж, вон как рожу скривило, авось поправится.
   Великий князь пил долго, опасаясь пролить на белую сорочку хоть каплю. Кадык его судорожно двигался, когда делал большие глотки. Наконец насытился князь, глянул на Ушатого:
   – Что там?
   – Да как тебе сказать, государь… Монах-то, что Ваське глаза колол… помер!
   – Вот как! – выдохнул Шемяка, холодея.
   – В эту же ночь и прибрал его Господь. К заутрене его ждали, как обычно. А его нет, не случалось прежде такого. Игумен, сказывают, послал в келью к Иннокентию, а он за столом сидит, будто Божий образ созерцает. За плечо взяли, а тот набок и завалился. Вот и бьют колокола по нем. На монастырском кладбище хоронят.
   Иван Ушатый видел, как сошел с великого князя хмель, лицо его сделалось пунцовым. «Неужто гнев Божий? Нет! За меня Бог! За правду Васька пострадал. Всех наказать. Бояр московских, что не пожелают мне клятву на верность дать, живота лишить! Княгиню Софью отослать в Чухлому. Дерзка не в меру. А Ваську с женой в Углич! Пусть в моей отчине у бояр под присмотром будет…»
   За великой княгиней Софьей Витовтовной пришли рано утром. Бояре уверенно ступили в терем. Так и вошли все разом на женскую половину. Всем вместе гнев великой княгини выдерживать легче. Крутая Софья в речах.
   – За тобой мы пришли, Софья Витовтовна. – Как ни дерзок был боярин Ушатый, но перед княгиней великой и он оробел. – Дмитрий Юрьевич, великий князь Московский, в Чухлому в монастырь велел тебя доставить.
   Вопреки ожиданию, Софья встретила гостей покорно – бояре не услышали бранных слов.
   – Великой княгиней я была, великой княгиней и останусь. И в Чухлому в венце поеду.
   Согласилась больно быстро княгиня, очевидно, строптивость для следующего раза приберегла.
   – Хорошо, княгиня… великая, – за всех решил Иван Ушатый, – быть по-твоему.
   – Сына я своего хочу повидать и государя моего, Василия Васильевича.
   Так оно и есть, не покорилась княгиня. Стало ясно Ивану Ушатому, что не пойдет со двора вдова, если не дать ей повидаться с сыном. Разве что силком повязать да на сани уложить. Но кто же станет воевать с великой княгиней? Кто срам на свою голову захочет принять?
   Иван Ушатый согласился еще раз:
   – Будь по-твоему, государыня.
   Великую княгиню отвели ко двору Шемяки, где под присмотром стражи томился печальник Василий. Он сидел в самом углу на слежавшейся охапке сена, ярко пылали свечи, но он их не видал. Василий Васильевич был слеп!
   Великая княгиня Софья долго не могла в этом старце узнать своего сына. Василий сидел неподвижно, слегка склонив голову, казалось, он внимательно разглядывал носки своих сапог. А когда наконец материнское сердце подсказало ей, что страдалец, безучастно сидевший в углу, не кто иной, как ее сын, она закричала в ужасе:
   – Что ты с сыном моим сделал?! Будь ты проклят, Дмитрий! Увидит Господь еще наши страдания! Покарает он тебя!
   Василий Васильевич услышал голос матери и посмотрел на нее пустыми глазами.
   – Матушка, где же ты? Дай мне дотронуться до одежд твоих. Дай мне силы вынести все это!
   Великая княгиня подошла к сыну, а Василий беспомощно, как это делал в раннем возрасте, сделал шажок, затем другой. Руки выставлены вперед. Обрубки пальцев коснулись лица матери. На розовых, едва заросших рубцах остался влажный след, и Василий, как мог, утешал мать:
   – Ничего, матушка, ничего… Ведь и так живут люди. Грешен я перед народом. Грешен я перед братьями моими, вот Господь и покарал меня. Братьев я не любил, а стало быть, и Бога не любил. За это и наказание получил. Ладно, матушка, не горюй. Схиму приму и до конца дней своих грехи замаливать стану.
   Матери показалось: заплачет сейчас сын, и слезы смоют со щек запекшуюся кровь, но глазницы были пусты.
   – Потерпи, мой родимый, потерпи! Время пройдет, легче будет. Оно все лечит, – утешала великая княгиня. – Был бы жив Витовт, не дал бы внука в обиду. Обернется твоя боль лихостью против злыдней! Поплачут они еще кровавыми слезами!
   Василий понял, как ему не хватало матушкиного тепла, ласковых ее рук и нежного, будто журчанье ручья, голоса. Как давно это было. Деревянная колыбель, зацепленная за ржавый крюк в потолке, взволнованный голос матери, когда он в первый раз в жизни упал, рассек себе лоб. Кривая белая полоска на его лице напоминала, что и князья сотканы из плоти. Потом шрамов на его лице и теле становилось все больше: он падал с лошади, сражался на боевых мечах со своими сверстниками, а один раз стрела, пущенная дворовым отроком, порвала кафтан и острым жалом впилась в мякоть. В десять лет Василий сделался великим князем и с этой поры должен был в походах идти впереди своего воинства. Ран с той поры заметно прибавилось. А в память о последнем сражении и своем пленении у Василия остались пальцы-обрубки.
   Василий рано стал великим князем. Он не успел наиграться игрушками, которые из пахучей липы резал ему дворовый берендеечник. Малолетний Василий любил возиться с ними подолгу, выставляя их в ряд. Среди них были воеводы и бояре, дворовая дружина и смерды. Стояли среди всех и золотоордынцы – с длинными узкими бородами, восседавшие на деревянных лошадках. Татары неизменно проигрывали в затеваемых Василием сражениях, однако не всегда так было в действительности. Василий благоговел перед игрушками так же трепетно, как его далекие предки боготворили своих языческих богов, выставляя их на вершины холмов и принося в жертву живую плоть. Видно, эта любовь к резным фигурам не умерла, а передалась ему от его предков, сумевших донести до потомка всю магическую силу деревянных болванчиков. Наверно, эта любовь к резным идолам и заставила взять Василия в Большую Орду любимую резную игрушку: бородатого дружинника с мечом и щитом. Воин нападал, делая шаг вперед: правая рука с мечом далеко выставлена, левая, в которой был щит, закрывала грудь. Полумаска скрывала лицо: видны только губы и подбородок, а бармица неровно спадала со шлема, прикрывая шею. Берендеечник был искусным мастером; даже складки одежды ратника, казалось, развевались при движении, а металлические пластины позвякивали. Василий просил тогда заступничества у этого дружинника, как когда-то его могучие предки-язычники выпрашивали победы у Перуна. Они ему приносили в жертву живое существо, а Василий обещал, что никогда не расстанется с ним, если великокняжеский престол перейдет к нему.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация