А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Княжий удел" (страница 21)

   – Осетринки бы… да с наваром!
   – Будет сейчас, князь! Будет! Эй, девки! – позвал постельничий. – Ушицы князю несите, да поживее!
   Князь уху ел не спеша, отпивая с глубокой ложки сытный навар, потом утер бороду ладонью и пожелал:
   – Вина бы чарку!
   Подали князю и чарку вина. Выпил Дмитрий Красный до капли и, охмелев, сказал боярам, которые неподвижно застыли у ложа господина:
   – Пошли бы вы вон отсюда! Дайте мне покой, уснуть хочу!
   В покоях стало пусто – остались князь да постельничий его, Дементий.
   – Наказывает меня Господь, – заговорил князь. – Грешен я, Дементий. А Бог-то, он все видит. И ни в чем спуску не дает.
   – В чем же ты повинен, князь? Более безвинную душу я и не встречал. На бояр своих и то прикрикнуть не можешь. И с братьями своими всегда в ладу был, волю великого князя выполнял исправно и Дмитрию Шемяке не перечил, Васька Косой и тот тебя любил.
   – Не о том говоришь, боярин. Девка у меня была… красивая больно, и душа моя к ней прикипела, да так, что женку свою забыл. Знаешь ты, детей у меня нет, жена померла в одночасье, и сам я отхожу в одиночестве… Девка эта понесла от меня дите. Видел я его, на меня похоже. Не мог же я его к себе взять, приказал эту девку со двора гнать, как сучку последнюю. А совсем недавно, когда к Дмитрию Большому ехал, на дороге бабу повстречал среди нищих. Баба та меня за ногу дергает и кричит: «Не узнаешь меня, княже?! Не узнаешь?!» Рынды ее отпихнули, а она все кричит истошно: «Не узнаешь меня, княже?!» Думаю, видно, совсем баба рассудка лишилась, ведь не признал ее поначалу. Знавал-то я ее юной, а передо мной женка седая! И тут она мне кричит: «Сыночка-то нашего нет уже!.. Помер он!» Прозрел я здесь, признал свою зазнобу. Не сказал ничего, дальше поехал, а только с того дня стала меня хворь точить. Видно, наказал меня Господь… Был бы у меня сын, оставил бы ему удел, а так Галич Васька Московский заберет! Поначалу у отца удел отнял, а теперь вот и ко мне подобрался. Эх, Дементий, отговорился я с тобой, как на исповеди, и полегчало малость. А теперь иди, спать я буду.
   Князь уснул скоро, а Дементий долго маялся в углу на жесткой лавке. Проснулся боярин от крика. Князь задыхался, лицо его сделалось синим, и душа, того и гляди, отлетит от тела.
   – Князь! Князь! Да проснись ты! – тряс постельничий за плечо своего господина. – Проснись Христа ради!
   Быть может, смерть уже подступила к Дмитрию Красному, заглянула в его лицо, которое от этого покрылось холодной испариной. Князь разлепил веки и узнал боярина:
   – Это ты, Дементий?
   Легкое прикосновение живого человека к умирающему князю, видно, отпугнуло смерть, но она не ушла, а только спряталась у изголовья, чтобы потом наверняка вцепиться костистой рукой в Дмитрия и уже не отпускать его до последнего вдоха.
   – Помираю… Зови священника и бояр, последнее слово хочу молвить.
   Выскочил боярин из горницы и тут вспомнил, что забыл взять шапку. «Ну и Бог с ней!» – махнул он в сердцах рукой и побежал кликать бояр.
   Бояре, увидев князя умирающим, суеверно крестились, жались у порога, а потом, словно боясь потревожить, один за другим расселись по лавкам.
   – Отходит князь, отходит, – шептали бояре.
   Князь умер так же тихо, как и жил.
   Отец Иосия возвел глаза к небу, перекрестился на сводчатый потолок и, положив ладонь на лицо князя, закрыл ему очи.
   – Вот, кажись, и все… отмаялся князь.
   Бояре плакали, не в силах скрыть печаль. Вместе со смертью Дмитрия уходили и прежние вольности. А каково сейчас менять одного господина на другого? Ладно сына бы князь оставил, ему бы послужили. Теперь придет Василий Васильевич и заберет Галич, присоединит к своей вотчине. Затрут их московские бояре, затопчут. И судьба каждого из них повернется неизвестно как, только и останется плечи подставлять под ноги великому московскому князю, когда он надумает выезжать на соколиную охоту.
   Более других горевал Дементий. Меду хмельного он не пил, а лил горькие слезы у ложа почившего. Бояре в пьяных речах хвалили умершего князя, материли Василия. А затем, обессилевшие, здесь же на широких лавках улеглись спать.
   Не ложился спать только Дементий, из своего угла он поглядывал на умершего князя, и, если бы не бледное, застывшее лицо Дмитрия, могло показаться, что он просто прилег отдохнуть.
   Сон скоро стал забирать боярина. Видно, изрядно подустал постельничий – ему вдруг показалось, что рука князя дрогнула, а пальцы сжались в кулак.
   – Свят! Свят! Свят! – начал креститься постельничий и глазами, полными ужаса, пялился на Дмитрия Красного.
   И тут Дементий увидел, как у князя шевельнулась другая рука, затем он уверенно откинул одеяло в сторону, оперся ладонью об изголовье и сел.
   Дементий, цепенея от ужаса, смотрел и гадал, что это: мертвый пробудился от храпа бояр или объятия смерти были не так крепки. Вывернулся из них князь да и ожил! А Дмитрий Красный, не размыкая век, пробормотал:
   – Петр же, познав его… яко Господь есть…
   Что это, чудесное пробуждение или Господь, восстав против смерти, не согласился принять князя без святого причастия?
   Неожиданно Дмитрий сильным голосом затянул псалом, как если бы он сделался простым певчим. Дементий совладал со страхом и подтянул громко, подлаживаясь под пение галицкого князя:
   – Миром Господу помолимся. О свышнем мире и о спасении душ наших Господу помолимся.
   И когда бояре пробудились от хмельного сна, то увидели, как князь с постельничим слаженно тянули на два голоса. Дмитрий Младший пел самозабвенно, глаза его при этом оставались закрытыми. Постельничий Дементий, взобравшись на лавку с ногами, с высоты «алтаря» пытался вторить князю сочным басом. Бояре не удивились чудесному пробуждению князя, видно решив, что это им все чудится с похмелья, пошмыгали носами, повертели нечесаными головами и подтянули поющим.
   Никто из них не заметил, как в горницу вошел священник, который явился для того, чтобы прочитать Псалтырь над почившим князем да проводить его в дальнюю дорогу с миром.
   – Уж не бес ли здесь правит? – усомнился священник, глядя на образа, перед которыми горела лампадка. – Свят, свят! – Он начал креститься. – Бояре, опомнитесь!..
   Дмитрий Красный открыл глаза, разглядев среди бояр отца Иосия, проговорил:
   – Не мог я, святой отец, без причастия уйти. С того света явился, чтобы из твоих рук отпущение грехов получить. А после причастия как Бог пожелает, заберет к себе или жить оставит…
   – Самое время, князь, причаститься.
   – Вот скажи мне, отец Иосия, голос у меня есть али пропал? – усомнился Дмитрий. – Пою, а голоса своего не слышу. Вижу, бояре рты пораскрывали и вроде бы тоже поют, а как ни напрягаюсь, ничего услышать не могу.
   – А ты пой, батюшка, душе все равно очищение.
   Не разобрал ничего князь и, оборотясь к постельничему, сказал:
   – И ты здесь, Дементий… Жалко мне от вас уходить. Скорбь большая, да Господь призывает. – И князь снова запел.
   По Галичу прокатился слух, будто Дмитрий Красный воскрес из мертвых, и под окнами княжеского дворца собралась толпа зевак и нищих, чтобы поглазеть на чудо. Юродивые вопили, что сие пение чудодейственное: глухие от него начинают слышать, а незрячие видеть, и преображение то действует благотворно на баб пустоутробных. И ко двору князя валом спешили сироты и калеки, которые здесь же, у красного крыльца, подхватывали пение во здравие князя.
   Князь Дмитрий Юрьевич Красный умер на заре.
   Он просто перестал петь, и бояре, удивленные его долгим молчанием, неловко переглядывались, а потом Дементий, заглянув в очи князю, понял, что дух его покинул тело.
   – Кажись, отошел, благовернейший… – произнес, крестясь, отец Иосия.
   – Что делать-то теперь будем? – сиротливо озирался Дементий. – Не так давно Юрия Дмитриевича хоронили, а теперь вот… сына его любимого.
   – Великому князю весть нужно послать о кончине его двоюродного брата.
   – Пошлем, – согласились остальные бояре. – У Дмитрия Красного характер покладистый был. Василий Васильевич на него зла не держит, может, и поскорбит вместе с нами.
   – А еще за Дмитрием Шемякой послать надо. Вот кто от братовой смерти опечалится! Хоть и не ладили порой они между собой, а любил его старший брат.
   – Да, всем хорош Дмитрий Красный был. Когда Васька Косой и Дмитрий Шемяка боярина Морозова убили, то Юрий Дмитриевич за это на сыновей осерчал. А Дмитрий Красный отцову сторону принял. На старших сыновей князь опалу наложил, а про Красного сказал, что Божий человек он и зло на него держать грешное дело.
   Князя обрядили в белые одежды, вставили в руки погребальную свечу и отнесли в церковь Святого Леонтия, в которой так любил молиться князь при жизни.
   На восьмые сутки пришел Дмитрий Шемяка. Все такой же, как и прежде, стремительный, дерзкий. Он не взглянул на согнувшихся бояр и, обратясь к отцу Иосии, спросил:
   – Где брат лежит? Взглянуть хочу!
   Бояре не разгибали спины, зная крутой характер среднего брата Дмитрия Младшего. Лучше голову ниже склонить, чем совсем без нее остаться. Что им, этим мятежным братьям, станется, если они на самого великого князя руку поднимают! Может, и другого опасались увидеть бояре – немой укор.
   – В церкви Святого Леонтия он лежит, – отвечал Иосия за всех разом. – Вот уже осьмой день пошел, а его и тлен не тронул. Как жил святым, так святым и помер. Царствие ему небесное…
   – Отведи меня к нему.
   – Пойдем, князь.
   Дмитрий лежал у алтаря. В изголовье горели свечи, у ног плачущая юродивая.
   – Милый мой князь! Дитятко ты мое родимое, как же я без тебя далее буду? Ушел и со мной не простился.
   – Кто такая? – спросил Дмитрий Шемяка. – Почему из храма не выгоните?
   – Сидит здесь который день и жалится. Все миленьким князя величает, а сама по себе пропашка!.. Юродивая. Говорит, что якобы дите от него понесла. – И уже осторожно: – Чего только не болтают! Хотели мы ее гнать, да она такой шум подняла, что мы сдались. – И, оборотясь к юродивой, отец Иосия сказал: – Шла бы ты отседова, пока князь Дмитрий Большой с братцем со своим простится.
   Отошла блаженная на шаг, отстраненная рукой Иосии, но уходить совсем не собиралась и ревниво, со стороны, наблюдала за тем, как Шемяка наклонился над братом и целовал его в безмолвные уста. Она смотрела на Дмитрия Красного любовно и ласково и в то же время готова была броситься к нему, чтобы оградить от опасности.
   Недолго братец пожил, так и ушел сразу вслед за отцом. Словно существовала между ними какая-то духовная связь, которая не оборвалась и после смерти Юрия Дмитриевича, вот и утянул батянька в могилу своего любимого сына.
   – До Москвы на руках донесем, а там в церкви Архангела Михаила и похороним. При жизни Дмитрий Младшой ближе всех к отцу стоял, пускай же и после смерти они рядом останутся.
   На следующий день под печальный звон колоколов Успенского собора покойного князя вынесли из церкви и неторопливо понесли на плечах. Далек путь до Москвы! Впереди процессии спешили гонцы с печальной вестью, и усопший князь под звон колокола вступал в деревню, где его на плечи принимали молчаливые мужики, чтобы пронести до следующей церкви, там его бережно поднимут на руки другие, пока почивший князь не прибудет к месту своего последнего упокоения.
   Дружно в этот год поднялась трава, едва солнце припекло, а первые ростки мать-и-мачехи уже желтыми солнышками лихо взбирались на косогор, ютились в низинах, около дорог и крепостных стен. Только в глубоких оврагах местами оставался слежавшийся снег.
   А солнце, словно искупая свою вину за долгое зимнее бездействие, палило сильнее, плавило последний снег. И недели не пройдет, как неприглядную черноту вытеснят разноцветные медуницы, а потом опушки леса станут белыми от распустившихся ландышей.
   Москва жила тихо. Казалось, и раны ее понемногу затягивались после междоусобиц братьев, и новгородские мастеровые, приглашенные великим князем, латали разрушенные крепостные стены.
   Дел хватало на всех: мастеровые строили через Москву-реку мост. Обветшал он, того и гляди, рухнут вековые сваи в прозрачную гладь и сметут небольшой базарчик, который разместился на его дощатом хребте и где бойко шла торговля. А на прошлой неделе обвалились перила, и в Москву-реку попадала бесшабашная кричащая торговая публика. Насилу всех выловили.
   Был Великий пост. Но, несмотря на все напасти, базары в Москве не потеряли своей живости, всюду торговали бараниной, парной говядиной и постной свининой, торговые ряды ломились от квашеной капусты, соленых грибов и всякой всячины.
   Брод против обычного казался оживленным, и на богомолье с посадов в Успенский собор сходился народ, чтобы постоять перед образами на коленях и поставить свечу за упокой или во здравие.
   На гонца, который легко скакал по Нижегородской дороге, мало кто обратил внимание. Его конь уверенно топтал головки мать-и-мачехи, и комья земли весело разлетались во все стороны.
   – Дорогу! Дорогу! – орал он, когда ему навстречу попадалась небольшая группа нищих с котомками на плечах. – Дорогу гонцу великого князя!
   Нищие охотно расступались и, сняв с голов дырявые шапки, смотрели вслед. Не дай Бог, еще и плетью угостит. Пусть себе скачет.
   – Дорогу! – орал гонец, когда конь ступил на мост и, цокая подковами по свежетесаным доскам, поспешил дальше.
   Мастеровые пропускали лихого гонца, а потом, как и прежде, сноровисто работали топорами. Гонец обогнал старух, спешащих на богомолье, обдал грязью нарядную девку, идущую по воду, и выехал к Китай-городской стене.
   Великого князя гонец заприметил сразу. Василий стрелял из лука в чучело, ряженное в татарский кафтан. Три стрелы торчали из горла, четвертая, пущенная менее удачно, воткнулась в плечо. Молодой рында стоял подле государя и подавал ему стрелы. Гонец попридержал коня, посмотрел, как великий князь, прищурясь, целится. Пальцы Василия разжались, и стрела, весело запев, воткнулась в глаз «басурману».
   – Государь, князь великий! – упал на колени гонец. – С Нижнего Новгорода я, воеводой Оболенским прислан. Сыновья Улу-Мухаммеда в окраину русскую вошли, по всему видать, к самой Москве спешат!
   Василий Васильевич посмотрел на чучело. Стрела пробила голову, выдернув с обратной стороны пук соломы. А ведь татарин так стоять не станет. На поле боя кто первый пустит стрелу, тот и прав! Покудова русич один раз стрелу выпускает, татарин уже четвертую готовит. В чем же хитрость? Быть может, в том, что татарин за дугу тянет, а русич привык тетиву натягивать?
   Василий Васильевич не однажды наблюдал, как татары стреляли из лука. Их быстрота и точность всегда поражали его. Одним движением, не выпуская тетивы из пальцев, они доставали из колчана стрелу, прикладывали ее к дуге, и мгновенно она уже летела в цель. И русским надо воевать так же, однако традиции на Руси совсем иные. Но не было в стрелах, пущенных татарами, той мощи и силы, которой отличались стрелы русичей, способные пробить даже крепкий панцирь.
   Призадумался Василий: опять Улу-Мухаммед.
   Василий помнил его огромным, шумным. Хан охотно откликался на шутки своих мурз, и его громкий голос беспрестанно сотрясал своды дворца. И кто мог подумать, что пройдет совсем немного времени – и его власть в Сарайчике завершится бесславным изгнанием. Но не таков Улу-Мухаммед, чтобы сносить обиды. Он уже оторвал от Орды огромный кусок и стал ханом. На востоке создал государство, которое сейчас угрожало Московии.
   Видно, сама судьба сталкивала их, чтобы они посмотрели друг на друга через много лет.
   – Что ж… встретим мы хана. Прошка! – позвал великий князь верного слугу. – Распорядись, пусть бояре ко мне явятся!
   Прошка за последний год изменился. Не было уже того щуплого отрока, который стремглав бросался выполнять любой наказ московского князя. Теперь он приосанился, плечи налились силой, а лицо заросло рыжеватой бородой. И только в глазах по-прежнему горели веселые искорки, которые выдавали его разудалый, бесшабашный нрав.
   Стремглав разъехались во все стороны гонцы, чтобы отдать распоряжения великого князя. А уже через несколько дней по Тверской, Ярославской, Владимирской дорогам потянулись дружины на подмогу великому князю Василию.
   В город Юрьев, на поклон к государю, прискакали нижегородские воеводы Федор Долголядов да Юшка Драница.
   Федор Долголядов вышел вперед, смахнул рукой прилипшую к одежде грязь и с печалью в голосе сказал:
   – Оставили мы Нижний Новгород, государь. Не суди слишком строго. Татар под городом такая тьма собралась, что даже из башни горизонта не видать. Припасы все поели, народ стал от голода пухнуть. Вот мы город запалили и с силой через татар пробивались на твой суд.
   – Не в чем вас винить, воеводы. Видно, так то и должно было случиться. Не время больше медлить. Прошка! Скажи воеводам, пусть собираются к Суздалю.
   Передовой полк Василий Васильевич остановил на реке Каменке. Зазвучала труба, и тысяцкий, махнув рукой, распорядился:
   – Здесь будем татар ждать! Так государь распорядился.
   Берег походил на высокую крепостную стену, которая начиналась у самой кромки воды и круто поднималась вверх. Каменистый берег, неудобный. Взять его от воды трудно, разве что обойти тайно. Но дозоры великий князь выставил усиленные, и сотники объезжали войско посмотреть, как несут караул воины.
   Василий Васильевич занял сопку, у подножия которой раскинулось поле, – именно отсюда и поджидали воеводы татар. Сверху и атаковать лучше, ежели что, и оборону держать.
   Река Каменка прозрачная, казалось, не затронуло ее весенним паводком, когда половодье подтачивает крутой берег и несет размытую глину вниз по течению. Вода в реке чистая, как в стоячем колодце, и, если бы не быстрые водовороты, можно было бы смотреться в нее, как в зеркало. Ничто не тревожило покой реки. Разве что небольшие рыбацкие суденышки, уверенно скользившие по гладкой поверхности.
   Хоть и тихоней выглядела Каменка, а видела она и грозную сечу, когда схлестывалась татарва с дружиной князя. Мутнели тогда воды от пролитой крови. Река служила последней преградой, отделяющей степь от государства Московского. Именно сюда по наказу великих князей съезжались князья удельные, чтобы в единстве противостоять татарской тьме.
   В последние годы на востоке незаметно окреп сосед, который тревожил московские заставы своими набегами. Ворвется темным смерчем на окраины, обожжет стрелами Русскую землю, словно огненными молниями, заберет в полон людей и так же стремительно уходит за Волгу. И эту назойливость восточного соседа Василий Васильевич ощущал в последнее время особенно сильно. С жалобами подъезжали воеводы: «Посады палят, батюшка… Девок уводят… Крепости жгут». Наверно, наступил тот самый час, когда стоило собраться с силами и проучить воинственного соседа. Думал Василий Васильевич и о другом, что наказывает его Бог за кичливость: посмел отказать в приеме Улу-Мухаммеду. Не было бы тогда разоренных окраин, плененных хлебопашцев, держал бы бывшего хана у своих ног, как пса верного.
   Раскололась Золотая Орда на уделы и уже никогда не соберется в одно целое, как не склеить черепки разбитого горшка. Каждый из Чингисидов видит себя наследником великого Батыя, и невдомек им, что выглядят они трухлявыми грибами на стволе срубленного дерева. Незаметно для отпрысков Чингисидов на Средней Волге родилось сильное государство, имя которому Казанское ханство!
   Из Казани Улу-Мухаммед отправил к своему «крестнику» гонцов с наказом: пусть платит Василий дань хану, как это было заведено и прежде. Улу-Мухаммед бесстыдно напоминал о том, как великие московские князья со времен Чингисхана ходили на поклон в Золотую Орду выпрашивать ярлык на великое княжение. Напоминал, из чьих рук Василий Васильевич получил московский стол. «И дети твои к моим пойдут, – писал казанский хан, – и внуки твои от моих внуков великое княжение получать станут!»
   Василий Васильевич сошел с коня и глянул вниз, где, шурша галькой, Каменка несла свои воды. Из-под ног великого князя сорвался ком земли и с сильным плеском ушел под воду. Жеребец испуганно повел ушами, долго прислушивался к тишине, затем вновь склонился к сочной траве. Разговор с ордынцами – это переход по шаткому мостику, неверно истолкованное слово – и рухнешь вниз в мутную пучину. Вот поэтому больше приходится кланяться, чем говорить. Поначалу подарки, а потом уже только дело. Если бы эта речушка и это поле стали местом, где пришел бы конец татарскому игу! Ведь были на Руси Александр Невский и Дмитрий Донской, так почему бы не быть Василию Каменскому? Только для твоих ли плеч эта ноша? Если бы братья заодно были, тогда и скинули бы с себя ордынский хомут, а так каждый из них великокняжескую шапку силится примерить. Только шапка-то на одну голову сшита!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация