А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


по берегам реки и на судах. Хотя городское население, часть гарнизона и ожидали с нетерпением и сочувствием прихода Пугачева, принятые властями меры не подавали надежды на его взятие. Донские казаки, за которыми зорко следили местная старшина и центральные власти, в большинстве своем к восстанию не присоединились. Более того, их разъезды рыскали со всех сторон главной армии Пугачева, захватывали в плен отдельных повстанцев.

Правда, Среднее и отчасти Нижнее Поволжье тоже быстро становилось очагом движения. По свидетельству секунд-майора Салманова, перешедшего к Пугачеву, «на походе от Саратова к Царицыну не только что на самой дороге жительства отдавались в его волю охотно, но и со стороны выходили попы с мужиками на поклон с хлебом и солью, становясь на колени, кланялись в землю, просили, как у государя, покровительства».

На полпути между Саратовом и Царицыном Пугачев встретил 19 августа на реке Мечетной донских казаков во главе с полковниками Ф. Кутейниковым, В. Манковым, К. Денисовым и М. Денисовым. Трижды они атаковали восставших, гнали их до орудий. Но и пугачевцы дрались, не уступая, и в конце концов заставили их отойти. Раненый Кутейников попал в плен, и его по приказу Пугачева расстреляли у буерака, но неудачно - сильно раненный, он часа два спустя очнулся и сумел добраться до станицы Качалинской. Из донцов 400 человек перешли к Пугачеву, остальные скрылись в царицынской крепости.

Победа воодушевила пугачевцев, и они 21 августа появились у Царицына. Часов пять длилась с обеих сторон артиллерийская канонада. Но на штурм Пугачев не решился - в дневном пути от города шли части Михельсона. Планы Емельяна, связанные с надеждами на взятие Царицына, рушились - опираясь на него, он хотел идти или на Астрахань и потом на Кубань, или к Яицкому городку для зимовки.

Пугачев прошел мимо Царицына. Находившиеся в его войске донские казаки, в том числе и из тех, которые перешли к нему только что, бежав из Царицына, говорили между собой о «государе», уверяли, что он - их земляк Пугачев, воевавший в Пруссии в чине хорунжего; «конечно, он не государь». Это стало известно по всему лагерю. «От сего самого, - говорил потом на допросе Творогов, - произошло в толпе нашей великое сомнение и переговор такой, что донские казаки недаром отстали; может, узнав злодея, что он их казак, поелику он таким в публикованных указах именован». Стало всем известно также, что под Царицыном какой-то донской казак крикнул с вала Пугачеву:

- Емельян Иванович, здорово!

Правда, тогда он не растерялся. Но все-таки, проезжая в своем лагере мимо земляков, отворачивался на всякий случай, «чтоб они его не узнали». Все это, по словам того же Творогова, привело «нас в такое замешательство, что руки у всех опустились, и не знали, за что приняться». Дело, конечно, не в том, что Творогов и ему подобные вдруг узнали о самозванстве Пугачева. Они и раньше знали или догадывались о том. Именно в эти летние дни им стало ясно, что дело восстания проиграно, и они думали, как выпутаться, спасти себя. Отсюда - «прозрение» Творогова и других будущих изменников, их заговор, который созревал, набирал силы.

После ухода из-под Царицына Пугачев сутки провел в Сарепте. Оставленную колонистами, повстанцы ее разорили. После отдыха двинулись дальше на юг. Здесь «государь» произвел новые назначения: Овчинникова пожаловал в генерал-фельдмаршалы, Перфильева сделал генерал-аншефом, Чумакова - генерал-фельдцейхмейстером, Творогова - генерал-поручиком, Дубровского - обер-секретарем Военной коллегии, Давилина - камергером.

- Бог и я, великий государь, жалую вас чинами. Послужите мне верою и правдою.

Пожалованные опустились на колени, благодарили «императора». Пугачев, предпринимая этот шаг накануне развязки, надеялся, очевидно, еще больше привязать к себе яицких казаков, которым не очень-то доверял, снискать их расположение. Но это была слабая попытка, одна из последних, рассчитанная на то, что как-нибудь, чуть ли не чудом, удастся вырваться из петли, которая затягивалась вокруг него и его сермяжного войска.

Михельсоп с отрядом приближался. Пугачев находился у Солениковой ватаги (рыбопромысловом заведении царицынского купца В. Соленикова), верстах в ста от Царицына и в сорока от Черного Яга. Емельян выстроил в одну линию все свои орудия, за ними поставил пехоту. Но Чумаков преднамеренно расставил пушки в передовых порядках войск, перед оврагом. Он, по существу, встал на путь предательства и возглавил противопугачевский заговор. Михельсон в центре поставил пехоту, на правом фланге - Чугуевский конный полк, на левом - донских казаков. Повстанческие пушки открыли огонь, вперед двинулась пехота. Контратака кавалерии Михельсона расстроила ряды восставших, и они, оставив свои пушки, рассыпались в разные стороны, спасаясь бегством. Более 40 верст преследовали их каратели. Пугачев потерял до 7 тысяч убитыми, 6 тысяч пленными, все 24 пушки.

Это было полное поражение - главная армия перестала существовать. Пугачев со 160 яицкими казаками скакали к Черному Яру. С ним были жена Софья, сын Трофим (дочери попали в плен), Кинзя Арсланов и др. Верстах в 17 от Черного Яра переправились через Волгу на ее левый берег. Емельян духом не падал, строил новые планы - ему казалось, что он сможет где-то отсидеться, переждать, перебраться или за Каспийское море, или в Сибирь, или в Сечь Запорожскую, чтобы потом продолжить борьбу. Но жизнь распорядилась иначе, и довольно скоро Емельяну пришлось испить чашу новых страданий, на этот раз самую тяжелую, последнюю.

Арест и следствие. Смерть и бессмертие

Михельсон и другие начальники приняли меры к тому, чтобы быстрее захватить Пугачева, не дать ему снова усилиться, собрать новое войско. За Волгу направились отряды Меллина, полковника Иловайского, майора Бородина и др. В ключевых местах по Волге расставили военные отряды. 2 сентября в Царицын прибыл генерал-поручик А.В. Суворов. По приказу главнокомандующего П.И. Панина он возглавил авангардные отряды, преследовавшие Пугачева. Под конец славной, героической жизни народного предводителя, одного из самых выдающихся в истории русского и других народов нашей страны, против него послали одного из самых способных и даровитых генералов тогдашней России, будущего генералиссимуса, военного гения. История свела двух таких разных людей, поставив их на противоположные стороны классовой баррикады.

Суворов отдал дополнительные распоряжения, в частности, отправил за Волгу, вдогонку за Пугачевым и Михельсона, который после сражения у Солениковой ватаги вернулся в Царицын. Сам Суворов тоже переправился на левый берег, с ним вместе - Галахов, Долгополов (Трифонов) и Рунич. Но они вскоре вернулись в Камышин (Дмитриевск). Суворов же нагнал отряд Меллина и направился с ним к рекам Узеням. Он разделил отряд на четыре части: два - на Малую Узень, два - на Большую Узень. Севернее, по реке Иргизу, шел к Яицкому городку отряд Голицына, чтобы не дать Пугачеву возможности пробраться туда, к яицким казакам.

Со всех сторон Пугачева окружали каратели. Но и среди тех людей, которые были рядом с ним в эти дни конца августа и начала сентября, отнюдь не все думали о том, чтобы спасти своего предводителя и продолжать борьбу. Многие, и прежде всего ближайшие его помощники Творогов, Чумаков и другие, давно замыслили недоброе. Ценой измены, предательства надеялись они купить себе прощение, жизнь. Перед последним сражением у Солениковой ватаги договорились не упускать из виду Пугачева, быть «при нем неотлучно, не отступая… ни на шаг». Находились рядом с ним в сражении, во время бегства, переправы.

Еще до переправы через Волгу, верстах в 17 от Черного Яра, Пугачев имел разговор с Василием Горским:

- Вот, друг мой, мы все растерялись. Хлеба у нас нет. Как нам быть?

Сотник не знал, что ответить. Емельян обратился к яицким казакам:

- Много ли у нас осталось? Есть ли человек тысяча?

- Нет, батюшка, много до тысячи недостает.

- Можно ли нам отсюда, - Пугачев снова повернулся к Горскому, - пройти на Моздок?

- Я в Моздоке не бывал и не знаю.

- Что нам, батюшка, - возражали яицкие казаки, - в Моздоке делать? Лучше перейдем через реку Волгу на Ахтубу реку, к Селитренному городку. Тут достанем себе хлеба и пойдем чернями[30] близ моря (Каспийского. - В. Б.) по ватагам[31] к Яику-реке. Хлеба по ватагам мы сыщем довольно.

- А есть ли по ватагам кони?

- По ватагам коней много и скота довольно.

- Ну, хорошо, пойдем туда. Пришедши на Яик, мы пойдем на Трухменский[32] кряж, там у меня есть знакомые владельцы или старшины трухменские. Через их землю, хотя трудно, но пройдем в Персию, там у меня есть ханы знакомые. И хотя они разорены, однако же мне помогут.

В той обстановке, которая сложилась в эти безвыходные, гибельные дни, Пугачев опять говорит об уходе к Кубани, в Персию, о каких-то «знакомых» владельцах в туркменских местах. Чувствуется, он лихорадочно ищет выход, пытается направить развитие событий в нужное ему русло, хотя и неясно совсем, куда они могут привести, могут ли вообще, реальны ли они хоть в малейшей степени? Видно отчетливо - он бессилен что-либо изменить в том ходе событий, который ведет к развязке. Яицкие казаки, которые постоянно, с первых дней восстания, окружали его, столь же постоянно оказывали на него влияние, а то и давление, нередко связывая тем самым его инициативу, волю. Теперь же они, по существу, диктовали ему то, что он должен был делать, и Емельяну не оставалось ничего иного, как соглашаться.

После переправы заговор, начало которому Творогов положил ранее, продолжал созревать. Те люди, которые, приняв участие в восстании, мечтали в случае его победы «восстановления» Петра III на престоле, надеялись стать «первым сословием в государстве», теперь, когда их планы рухнули, повернули против того, за кем пошли год назад. Творогов на левом берегу собрал у себя заговорщиков - Чумакова, Федульева, Железнова, Бурнова, Арыков а:

- Что нам делать? Какому государю мы служим? Он грамоте не знает. Я подлинно вас уверяю, что когда по приказанию его был написан к казакам именной указ, то он его не подписал, а велел подписать его именем секретарю Дубровскому. Если бы он был государь, то указ подписал бы сам. Донские казаки называют его Емельяном Ивановым, и когда пришли было к нему и на него пристально смотрели, то он рожу свою от них отворачивал. Так что же теперь нам делать? Согласны ли вы будете, чтобы его связать?

- Согласны, - за всех ответил Чумаков, - только надобно уговориться с другими казаками. Мы сами теперь видим, что он не государь, а донской казак.

Решили каждый уговорить приятеля, потом снова собраться вместе.

Между тем Пугачев назначил в ночь совещание яиц-ких казаков:

- Как вы, детушки, думаете: куда нам теперь идти?

- Мы и сами не знаем. А Ваше величество куда изволите думать?

- Я думаю идти вниз по Волге и, собрав на ватагах хлеба, пробраться к запорожским казакам. Там близко есть у меня знакомых два князька. У одного наберется тысяч с семнадцать, а у другого тысяч с десять. Они за меня верно вступятся.

- Нет, воля ваша, хоть головы рубите, а мы не пойдем в чужую землю. Что нам там делать?

- Ну а куда же вы думаете? Мы пойдем в Сибирь, а не то в Калмыцкую орду.

- Нет, батюшка, мы и туда не ходоки с Вами. Куда нам в такую даль забиваться! У нас здесь отцы, матери и жены. Зачем идти в чужую землю?

- Ну так куда же вы посоветуете?!

- Пойдем вверх по Волге, - предложили Творогов и Чумаков, - и будем пробираться к Узеням. А там уже придумаем, что делать.

- Но там трудно будет достать хлеба. И есть опасность от воинских команд.

Несмотря на сомнения Пугачева, его нежелание, даже недовольство, казаки упрямо твердили о своем. Сумели настоять. Емельян опять не мог не согласиться. Трудно сказать, представить, что делалось в эти дни в душе его, томимой, несомненно, тяжелыми предчувствиями. Холод безысходности, вероятно, подползал, как змея, к сердцу, и, как ни пытался этот смелый и отчаянный человек отогнать его, отдалить неминуемое, из этого ничего не получалось.

Наутро двинулись по степи вверх по Волге, потом повернули на восток, к Узеням. Не было ни воды, ни хлеба.

- Куда вы меня ведете? - спрашивал Пугачев. - Люди и лошади помрут без воды и хлеба.

- Мы, - отвечали Творогов и Чумаков, - идем на Узени.

- Я степью идти не хочу. Пойдем к Волге. Пусть там меня поймают, да все-таки достанемся в руки человеческие. А в степи помрем как собаки.

Часть людей повернула к Волге, другие продолжали идти степью. Заговорщики по пути продолжали свою работу - уговаривали одних, изолировали, удаляли других - тех, кто был предан Пугачеву. Несколько дней блужданий по степи, без хлеба и воды, под свист ветра



Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация