А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


узенькую полоску света, пробивавшегося изнутри. Я трижды свистнул. Ответа не последовало, шторы остались неподвижными. Я снова засвистел.
Громко хлопнула входная дверь. Из-за угла дома вышел человек. Он остановился в нескольких шагах от меня. Свет упал на его лицо. Я узнал дядю Моей Девушки.
- Ну? - процедил он. - Чего свистишь? Что тебе здесь надо?
- Ничего, - я отступил на шаг. - Я хотел навестить Мою Девушку.
- Мою Девушку... - протянул дядя. - Мою Девушку. Его Девушку. Их Девушку. И так далее. Но зададим себе вопрос, а не одно и то же лицо подразумевается под этими именами?
- Одно, - я отступил еще на шаг.
- И что же это за лицо?
- Моя Девушка.
- Твоя Девушка? - его губы растянулись в улыбку. - Но твоя девушка может быть только в твоем доме. Значит, это твой дом?
- Нет, это не мой дом, - ответил я. - Это твой дом.
- Верно, - он согласно кивнул головой. - Это мой дом. И, следовательно, твоей девушки здесь быть не может. Здесь есть только моя сестра и моя племянница.
Говоря так, он медленно приближался ко мне. Я так же медленно отступал. Он остановился и спросил:
- Не означает ли все это, что ты пришел к одной из них? Если так, то я должен тебя убить, потому что это моя сестра и моя племянница. Надеюсь, ты понимаешь ?
Я промолчал. Он некоторое время выжидательно смотрел на меня, потом сказал:
- Ты должен ответить. Если прав я, то я должен убить тебя. Если же я неправ, то наоборот.
Я попытался отступить к калитке. Заметив мое движение, он тут же, в несколько шагов, перекрыл мне путь. Теперь за моей спиной оказалась стена дома, а передо мной - он.
- Отвечай!
- Я не знаю, - сказал я. - Я не могу ответить. Война окончена.
Он задумчиво посмотрел на меня и положил руку на рукоять кинжала, болтавшегося у широкого пояса. Я подумал, что кинжал был точь-в-точь такой же, как тот, который он мне подарил.
Во рту пересохло. Единственным желанием было желание поскорее убраться отсюда. Но бежать я не мог и повторил, с трудом ворочая сухим шершавым языком:
- Война окончена.
- Окончена... - повторил он. - Собственно, это еще не факт, а даже если и факт, то он не может иметь решающего значения. Поскольку солнце зашло, постольку война окончилась. Поскольку завтра солнце неизбежно взойдет, постольку война столь же неизбежно возобновится. В то же время ты говоришь об этом. Следовательно, для тебя это имеет определенное значение. Из чего я делаю вывод: ты там был.
- Да, был, - я не успел сказать, что был не на самой войне- среди зрителей. Одним прыжком дядя Моей Девушки оказался совсем рядом. Могучая лапа сдавила мне горло, лицо с вытаращенными глазами склонилось надо мной, его черты чудовищно исказились.
- Но это же непорядок, - сказал он. - С войны не следует возвращаться, потому что это война. Тебя должны были убить, но почему-то не убили. Я не могу с этим согласиться. Так же, как и с тем, что здесь живет т в о я девушка.
Красные круги поплыли перед глазами. Еще миг - и он придушил бы меня. Когда все уже, казалось, было кончено, снова хлопнула дверь, и женский голос позвал его. Он легко отшвырнул меня в сторону и скрылся за углом. Невнятные голоса, скрип дверных петель - и все стихло.
Кое-как поднявшись на ноги, я прислонился к забору и закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Болела шея, кровь стучала в висках.
Только сейчас, когда он ушел, мне по-настоящему стало страшно. Я не боялся его возвращения. Скорее всего, он уже забыл о моем существовании. Я не боялся того, что нахожусь на Залесской. Война возобновится только завтра, и никто не знает, кто и с какой стороны будет в ней участвовать.
Просто мне неожиданно вспомнился недавний и очень странный сон. Мне снился какой-то город, совершенно непохожий на наш. В нем были очень ровные и широкие улицы, высокие дома, и окна в них были тоже очень высокими и очень широкими, так что сами дома казались много легче наших, хотя и значительно больше.
Людей, жителей этого города, я тоже видел, и они тоже совсем не походили на нас. Может быть, потому, что разговаривали друг с другом, словно не существовало никаких законов, запрещающих это. Разговаривали и при этом улыбались друг другу.
А мне - нет. Меня они не видели, проходили словно мимо пустого места.
Меня пугал не столько сам сон, сколько то, что он так не походил на нашу жизнь.
Что-то невидимое сдавило мне грудь, едва я вспомнил сон. До боли, до судороги. Во время сна мне тоже все время не хватало воздуха. Я не мог больше стоять и бессильно сполз по забору в высокую влажную траву.
Не знаю, сколько времени я просидел скорчившись и закрыв глаза. Возможно, я потерял сознание. Во всяком случае, когда способность думать и чувствовать вновь вернулась ко мне, в доме было темно и тихо.
7.
Я возвращлся узкой извилистой улочкой к Центральному Рынку. Каждый шаг давался мне с трудом, несколько раз я падал. Сама улица внезапно стала моим врагом, коварным и жестоким. Я задыхался, горячий воздух обдирал гортань, обжигал легкие. Глаза мои слезились, освещенные луной дома расплывались, теряя четкость очертаний.
Они угрожающе раскачивались надо мной, они превратились вдруг в злых демонов-убийц.
Мне казалось, что эта враждебная улица никогда не кончится, что она свилась в кольцо, и мне уже не вырваться из этого кольца. Но дома неожиданно расступились, улица ослабила хватку, и я увидел пограничные столбы. Я оглядывался по сторонам, пытаясь отыскать давешний бар, но вокруг царила полная тишина, и угадать, которая из разбитых витрин была именно той, не представлялось возможным.
Я собрался с силами и зашагал быстрее, но у столбов снова остановился.
Прямо на дороге лежал человек. Сначала я подумал, что это кто-то из перепивших в баре солдат. Подойдя ближе, я увидел, что человек лежит ничком, и у него из-под лопатки торчит короткая арбалетная стрела-болт.
Я наклонился над убитым и перевернул его. На меня смотрело посеребренное луною лицо моего отца. Глаза его были широко открыты, губы крепко сжаты, на подбородке темной коркой запеклась кровь.
Я медленно опустился на землю. После всего, что случилось за день, у меня уже не осталось сил пугаться. Чувство вины, не оставлявшее меня с момента прощания с отцом, стало еще сильнее.
"Собирайся, пойдешь со мной..." На груди отца панцирь был пробит мечом. Из арбалета выстрелили уже в мертвого.
Я не испытывал ни страха, ни отвращения. Только чувство усталости и чувство вины за... За что? За то, что не пошел с ним? За то, что последним словом, услышанным им от меня, стало слово "нет"? Или еще за что-то?
Отец неподвижным взглядом мертвых глаз уставился в мое лицо. Я расстегнул плащ, аккуратно растелил его чуть в стороне и уложил на него убитого. Потом связал концы плаща, взвалил мертвое тело на спину.
Кости мои затрещали. Я не думал, что он окажется таким тяжелым. Но делать было нечего, ждать помощи неоткуда. Я зашагал по направлению к дому.
Теперь под моими ногами расстилался проспект, но и он вдруг ожил, стал враждебным мне, будто нарочно подбрасывал камни и ухабы, пугал внезапно вырывающимися из дворов языками пламени.
Было душно, я задыхался, ноги мои подгибались под непомерной тяжестью, на лбу выступил пот.
Рука мертвеца высвободилась из узла, легла мне на плечо.
Остывшие пальцы цеплялись за подбородок. Я собрал последние силы и свернул к мосту, соединяющему проспект с нашей улицей.
8.
Ворота в наш двор были распахнуты. Кто-то из соседей, вернувшихся с сегодняшней войны, успел сообщить матери о смерти отца, и подле дома уже сложили погребальный костер. Его вершина поднималась на несколько локтей выше крыши дома. Видимо, за телом собирались идти ближе к утру, как обычно. Если бы не нашли, то из старой одежды отца сшили бы чучело и сожгли бы на рассвете вместо покойника.
Какие-то парни в гвардейских мундирах освободили меня от ноши. Ноги больше не держали. С трудом разогнувшись, чуть не падая, я поплелся в угол и бессильно опустился на низкую скамью.
Один из парней побежал к воротам - видимо, его послали за экстрасенсом. Остальные склонились над моим плащом.
Странное безразличие охватило меня, все, что происходило вокруг, не имело ко мне никакого отношения. Словно прозрачная, но плотная пелена окружила меня, пелена, оставившая возможность видеть, но поглотившая звуки и замедлившая движения.
Равнодушно смотрел я на то, как один из гвардейцев выдернул сломанную стрелу, как с отца сняли пробитые доспехи. Гардейцы осторожно омыли нагое тело святой водой, смешанной с жертвенной кровью ("Кого сегодня принесли в жертву?" - вяло подумал я), и торжественно подняли его на самую вершину костра. Все это происходило томительно, словно в тяжелом болезненном сне.
Так же медленно, в клубящемся белом плаще, во двор вплыл экстрасенс, и пение его было таким же тягуче-медленным. И медленно, плавно плыла рука с зажженным факелом - к поленьям погребального костра...
Поленья вспыхнули. Я сидел далеко, но мне показалось, что пламя полыхнуло прямо в лицо, я почувствовал жар, и этот жар словно сжег прозрачную пленку. Оцепенение, наконец, оставило меня.
- Не расстраивайся, сынок.
Это прозвучало настолько неожиданно, что я растерялся. Голос снова произнес:
- Сынок.
Я поднял голову. Надо мной качалась грустно-сочувствующая физиономия рыжего Валька, новоиспеченного обкомовского гвардейца. Я ощутил прилив дикой ненависти. Дубина несчастная, нашел время для шуток.
Странно, он не шутил. Скорбно нахмурившись, он произнес торжественным тоном:
- Главное - вовремя выполнить сыновний долг.
- Твой отец прав, - услышал я за спиной голос матери.
У меня слегка кружилась голова, я повернулся к матери и тут увидел, что поверх пурпурного вдовьего платья на ней была белая свадебная накидка.
- Месть - святой долг, - сказала мать и поцеловала Валька. - Твой живой отец - я хочу сказать, твой новый отец - полагает, что тебе следует сегодня же отомстить за своего отца - я имею в виду, за убитого отца. За прежнего. Думаю, что он прав, хотя можно было бы это сделать и после сна, на свежую голову.
- Да, сынок, я считаю именно так, - сказал Валек. - И с сегодняшней ночи, поскольку теперь я - твой отец, ты должен слушаться меня во всем.
- Пусть побудет один, - сказала мать и снова поцеловала гвардейца. - Ему следует побыть одному и собраться с силами. Он сделает все, что нужно.
Они отошли в сторону. Придя в себя от неожиданности, я начал думать о том, чего же от меня хотят. Сыновний долг, о котором толковал Валек, заключался в том, что мне следовало сейчас же отправиться на Центральный Рынок или в Залесье и убить кого-нибудь из тамошних жителей. Мать, правда, сказала, что это не так спешно. Но идти туда мне придется. Я должен был исполнить этот долг сразу же, как только нашел тело отца. И на костре, вместе с ним, должна была сгореть голова искупительной жертвы.
Огонь давно скрыл тело отца. Глядя в ярко-желтые, пляшущие языки, я почувствовал, что сейчас не удержусь и расплачусь, и все увидят мои слезы. Мне вдруг показалось, что собравшиеся смотрят не на костер, а на меня, и ждут. Гвардейцы, мать, новый отец. И, конечно же, экстрасенс - чтобы,



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация