А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


- мне казалось, что они не слышат и не слушают друг друга, просто каждый торопится произнести вслух то, что подготовил к встрече, нимало не интересуясь результатами.
Рано или поздно они все равно что-нибудь придумают, мне придется смириться с их решением. Лучше, конечно, позже, чем раньше, ни перспектива стать пажем, ни перспектива стать спартанцем меня не радовали. Так что пусть спорят подольше и без меня.
Стол был накрыт под навесом, во дворе. Отец никогда не входил в дом - за исключением одной ночи, около семнадцати лет назад.
- Наконец-то, - мать уже сидела за столом. - Мог бы и пораньше вернуться.
- Разве я опоздал?
- Я хочу поговорить с тобой до прихода отца. Сегодня - твой день рождения.
- Знаю, - я нимало не придавал значения этому факту.
- Тебе сегодня шестнадцать.
- Ну и что? - я пожал плечами. - В прошлом году было пятнадцать. Какая разница?
- Большая, - мать поджала губы. - Пора подумать о будущем.
- Что о нем думать?
- Тебе очень пойдет бархатный берет.
- Не сомневаюсь.
- И короткая шпага.
- Возможно, - я не хотел спорить. С минуты на минуту придет отец, вот пусть они и спорят. Без моего участия.
- Все очень просто, - сказала мать. - Я предупрежу камергера, и тебя примут. Никаких проблем.
- Отлично, - сказал я. - Можно, я поем?
- Нужно только решить, к которому из королей ты пойдешь на службу.
- К самому лучшему, - сказал я.
- Наверное, к тому, который ближе живет, - сказала мать.
- Гениально, - сказал я. - А поесть можно?
В эту минуту, наконец, заскрипела калитка, и во двор вошел отец. Мать замолчала. Он прошел в дальний угол двора. Я заметил, что его панцирь разорван на боку, а над глазом запеклась кровь.
- Почему так поздно? - сухо спросила мать. Он не ответил.
- Что случилось? - спросил я. Отец снова не ответил. Он возился с застежками и ремешками своего панциря и ругался вполголоса.
- Помоги ему, - сказала мать. Я не пошевелился. Я не мог преодолеть отвращения, которое вызывало во мне все, что связано с оружием или войной. Я не мог заставить себя прикоснуться к панцирю.
Отец справился с доспехами без моей помощи и вернулся к столу. Мать подала ему ломоть праздничного хлеба и кружку молока. Он принялся за еду.
У меня пропал аппетит. Больше всего мне хотелось, чтобы традиционный разговор начался как можно позже, а еще лучше - не начался бы вообще.
Отец доел, смахнул крошки на пол и сказал:
- Война.
- Опять, - мать вздохнула. - Вам еще не надоело?
Он тяжело посмотрел на нее и ничего не сказал.
- С кем? - спросил я.
- С Центральным Рынком.
Не зря у меня портилось настроение. За Центральным Рынком жила Моя Девушка. Значит, наше примирение откладывается, как минимум, на три-четыре дня.
- С Центральным Рынком? - задумчиво спросила мать. - А где это?
- На юге, - сказал я. - Точнее, на юго-западе.
Она удивилась.
- Там же нечем дышать! Как же там воюют?
Отец поднялся из-за стола, молча осмотрел автомат, повесил на плечо тяжелый щит. После этого подошел ко мне и хмуро сказал:
- Собирайся, пойдешь со мной.
- Зачем?
Для отца подобный вопрос звучал, по меньшей мере, нелепо. Тем не менее, он ответил:
- Пора начинать.
- Наш президент распустил гвардию, - сказала вдруг мать. - Я имею в виду, старую гвардию. Скоро будут набирать новую. Может быть, дня через три. Или четыре. Так говорят при дворе. Во всяком случае, я так слышала.
Отец молча смотрел на меня. Я медленно поднялся из-за стола. Он кивнул и направился к калитке.
- А казнить их будут, видимо, завтра, - сказала мать.
- Кого? - спросил я машинально.
- Старых гвардейцев, кого же еще? - мать отщипнула корочку хлеба. - Президент не может набирать новую гвардию до казни. Вот я и подсчитала: если через три дня будут набирать новую, значит, старую гвардию казнят завтра или послезавтра.
Отец остановился у калитки и вопросительно посмотрел на меня. Я не двигался.
- Я жду.
- Не пойду, - сказал я. - Не хочу.
Он пожал плечами:
- Как хочешь, сегодня у меня нет времени тебя уговаривать.
Он ушел. Я посмотрел на мать. Она молчала, но по ее торжествующему лицу видно было, что в споре о моем будущем она уже считала себя победительницей.
Зря она так считала. Становиться пажем мне хотелось еще меньше, чем становиться спартанцем.
- Ты оскорбил отца, - сказала мать сдержанно. - Когда он вернется, попроси у него прощения.
- Если вернется, - сказал я.
- Что?
- Ничего.
- Впрочем, - сказала она, - он тоже неправ. Ты уже взрослый. С твоим мнением следует считаться.
Она имела в виду свое мнение.
- Эти спартанцы, - мать брезгливо поморщилась, - редко моются и едят всякую гадость, - она выжидательно посмотрела на меня.
Я промолчал.
- Голова болит, - сказала мать. - Пойду прилягу.
Я снова промолчал, я понимал, что никуда не денусь, отправлюсь вслед за отцом, едва только мать уйдет к себе.
5.
Причин, заставивших меня отправиться к Центральному Рынку, было две. Во-первых - Моя Девушка. Она жила на Юго-Западной окраине города, то есть, за Рынком. А во-вторых - я испытывал какое-то смутное чувство вины перед отцом. Не знаю, почему.
Когда я подошел к Рынку, там уже собралось множество любопытных, в основном - детей и подростков. Они стояли у пограничных столбов, пересекавших с запада на восток базарную площадь, облепили росшие у входа деревья, балконы близлежащих домов.
За столбами шла война. Там убивали, жгли, насиловали женщин. Все шло, как положено на войне. Я, впрочем, ничего такого не видел. Отец рассказывал о прежних войнах, так что я прекрасно представлял себе все это, убедиться же в истине этих рассказов воочию особого желания не было. Я просто ждал, когда все закончится.
Ждать мне пришлось часа полтора. Любопытные разошлись. Я миновал пограничные столбы и осторожно пошел по Рынку.
Среди тлеющих развалин валялись убитые. Я старался подальше обходить их. Посередине рынка, за длинным пустым прилавком сидел, подперев голову, продавец помидоров. Помидоры лежали аккуратной горкой рядом с весами. Я подошел, чтобы спросить, кто победил, но понял, что он тоже мертв.
Из ближайшего бара донеслось нестройное пение. Бар находился возле боковых ворот, которые во время войны запирались.
Я вошел внутрь.
Пели пьяные солдаты. Голые по пояс, они сидели за длинным узким столом, залитым пивом. Оружие и грязная одежда были грудой свалены в угол, подле незажженного камина. Стол загромождали кружки, тарелки с рыбой, бутылки.
Я подошел к бармену, равнодушно взиравшему из-за высокой стойки на веселившихся, и спросил:
- Кто победил?
- А что, опять война? - спросил он, в свою очередь.
- Да, с самого утра, по-моему.
- То-то, я смотрю, за целый день - ни одного клиента.
- Так ты не знаешь?
Бармен флегматично пожал плечами.
- Может быть, эти, - он показал на солдат. - А может быть, те, - он указал пальцем в угол, за моей спиной. Я оглянулся. Там, за угловым столиком, веселилась еще одна группа.
- А может быть, никто не победил, - сказал бармен. - И даже скорее всего - никто. Просто скоро стемнеет. Перенесли на завтра. Если, конечно, не перепьются.
Я посмотрел на солдат. Один из них поднялся на ноги и, надсаживаясь, заорал:
- А ну-ка, выпьем за здоровье Филиппа, потому как... - он не договорил - почему - пошатнулся и рухнул на табурет. Солдаты одобрительно заржали, дружно выпили за Филиппа - без пояснений.
- Кто такой Филипп? - спросил я.
- Филипп? - бармен зевнул. - Царь, что ли? Или президент? Кто его знает.
- Он с Центрального Рынка?
- Какая разница? - бармен задумчиво поскреб щетинистый подбородок. - Выпей за его здоровье и считай, что он умер, - он поставил на стойку полную кружку и пододвинул ее ко мне.
- Я не пью, - сказал я.
Он взял кружку, немного подумал и осушил ее сам. Тут я понял, что бармен пьян мертвецки. Видимо, в отсутствие клиентов, он весь день обслуживал сам себя. Поставив пустую кружку, он сосредоточенно посмотрел на меня и спросил:
- А если ты не пьешь, так что ты здесь делаешь?
- Ничего.
Бармен с сожалением перевернул пустую кружку вверх дном.
- Ты лучше проваливай, - посоветовал он. - А то мне не понравится, я и убить могу. Без всякой войны. Очень просто, - он ткнул кружкой в сторону двери. Я и сам не собирался больше оставаться в баре, мне была неприятна густая винная сырость.
Выбравшись на улицу, я поспешил к дому Моей Девушки. После бара дышать на улице было много легче.
Кто такой царь Филипп? Среди наших я такого не помнил. Впрочем, это ровным счетом ни о чем не говорило, потому что царей, королей и прочих президентов было великое множество: Леонид, Генрих, Иван, два Франциска (правда, с разными отчествами), Людовик восемнадцатый. За Центральным Рынком - в Залесье и далее - их, по-моему, было не меньше. То, что бармен не знал царя Филиппа - или не царя - тоже ничего не значило. Я, например, о Генрихе узнал только позавчера.
Кроме царей, королей и прочих были еще архиэкстрасенсы, двое. Раньше было трое, и столько же антиэкстрасенсов, но третьего сожгли, как еретика, а антиэкстрасенсов назначили евреями и тоже сожгли. Или повесили, точно не помню.
Все они имели небольшие дворы, гвардии, армии, все они плели интриги, вели войны.
Архиэкстрасенсы жгли еретиков, и это вызывало интерес, особенно по праздникам.
Впрочем, за последнее время костры многим наскучили, поскольку жгли не только еретиков и не только архиэкстрасенсы.
6.
Когда я добрался до старого двухэтажного дома, в котором жила Моя Девушка с дядей, уже стемнело. Здесь, на окраине, дышалось легко, почти так же, как у нас, в Диком районе.
Окна второго этажа были ярко освещены, из дома доносились громкие голоса и веселая музыка.
Я вошел во двор, поднялся на высокое крыльцо и собрался было постучать, но что-то удержало меня. Может быть, голоса в доме зазвучали резче, может быть, музыка заиграла громче, но мне почему-то расхотелось встречаться с родственниками Моей Девушки. Не скажу, что они плохо относились ко мне. Ее дядя однажды подарил мне кинжал с костяной рукояткой и кожаными ножнами. Правда, я никогда не носил его и сейчас даже не помнил, куда его забросил.
Стараясь не шуметь, я сбежал с крыльца, обогнул дом и остановился под окном спальни Моей Девушки. Шторы на окне были плотно задернуты, оставляя лишь



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация