А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Даниэль Клугер
ДВОЙНОЕ ОТРАЖЕНИЕ
или Эпизоды иной жизни Александра Грибоедова

"На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой."
Юрий Тынянов.

"Смерть Вазир-Мухтара".
1.
Странная стояла погода - словно в сказке: "Принеси мне то - не знаю что, и приходи ко мне в день, чтобы был он нелетним-незимним, невесенним-неосенним." Такой вот выпал день, не относящийся ни к одному времени года. Впрочем, любой день в году мог бы оказаться таким же.
В рощице гремели пистолетные выстрелы, хотя время было мирное, да и дуэлянтами это место посещалось нечасто. Дуэлянтами - возможно. Тем не менее, действительный статский советник Александр Сергеевич Грибоедов не нашел ничего более подходящего.
"Для глупостей, - как полагал его же собственный лакей. - От безделия это-с. Или же от скуки-с. И с чего баре так скучают? Сколько радостей вокруг-с".
Лакейские соображения вовсе не интересовали Грибоедова, потому, видимо, лакей сидел на козлах брички, вместо кучера, и с неизъяснимым высокомерием посматривал на своего барина, а заодно и на раскрасневшуюся Элен Булгарину. Только при звуке очередного выстрела и гулком взрыве разлетающейся бутылки из-под "Клико", инстинктивно жмурился, после чего презрительно усмехался. А выстрелы гремели с завидным постоянством, через почти равные промежутки времени, так что со стороны могло показаться, будто на опушке рощицы идет облавная охота, вот только не слышно собачьего бреха.
- Если бы я знала, что так трудно этому научиться, ни за что бы не начинала, - мадам Булгарина капризно поджала губы. - Честное слово.
- Ну что вы, Леночка, - сказал Грибоедов. - У вас прекрасно получается. Просто нельзя же научиться всему сразу.
- Это ужасно! - она нахмурилась. - Опять не по пала! Саша, ну покажите же еще раз, что нужно делать, и не смейтесь, пожалуйста, не то я рассержусь.
- Я вовсе не смеюсь, Элен, с чего вы взяли?
- Но улыбаетесь, что еще хуже, - заявила Леночка.
- Хорошо, буду серьезен, как гробовщик.
- Фу, Саша, что за сравнение.
- Не лучше и не хуже других... Позвольте, - сказал Грибоедов, отбирая у нее пистолет. Сказал уже без улыбки. Прикосновение к оружию всегда возвращало ему серьезность. Он зарядил пистолет, взвел курок.
Очередной выстрел гулко отозвался в рощице. И, само собой, из-за ближайших деревьев, будто еще одно эхо, раздался оглушительный птичий крик. Переполошенная стая шумно снялась в небо.
Странный каприз для юной красавицы - во что бы то ни стало научиться стрелять. Впрочем, не столь уж юной и не столь уж... Да и муж мог бы научить не хуже - как-никак, бывший капитан, воевал в двенадцатом. Впрочем, Булгарин не любил вспоминать о своей службе в армии Наполеона, о нашествии двунадесяти языков, равно как и о польском своем происхождении. А почему, собственно? В наше-то время... Если и попрекнет кто, разве что из вечно недовольных и уязвленных беллетристов. Не пользующихся благосклонным вниманием читающей публики. Публика, конечно, дура, но и литераторы, судя по всему, ненамного умнее.
Да, странная погода, странный каприз, и странно, что сам Грибоедов получал большое удовольствие от этих уроков. Впрочем, этого он не показывал. Ибо стыдился необъяснимых чувств и необъяснимых поступков. Хотя все ли на свете подлежит объяснению?
Леночка захлопала в ладоши:
- Браво, браво, Саша, ей-Богу, жаль, что вы не военный. Вы были бы необыкновенно хороши в мундире.
- Вряд ли, - сухо сказал он. - Была у меня тяга к военной карьере - в юности. К счастью, чаша сия меня миновала.
- Теперь позвольте попробовать еще раз, - сказала Леночка.
- Прошу, мадам.
- Как вы, однако, серьезны, Александр Сергеевич.
Грибоедов рассмеялся и развел руками.
- На вас, право, не угодишь. То я смеюсь не вовремя, то излишне серьезен.
- Напрасно вы спорите, - упрямо сказала Булгарина. - Вы и такой, и эдакий, но словно все время - мне назло. Сколько вас знаю - и никак не решу: какой вы? Какой вы на самом деле?
Грибоедов снова развел руками и ничего не сказал.
- Мне все время кажется: вы здесь - и нет вас, - тихо сказала она. - Я боюсь отвернуться: вдруг вы исчезнете. Право, что с вами?
- Ничего, - сказал Грибоедов. - Ничего, в самом деле. Вы просто устали. Хотите, прервемся на сегодня? Я отвезу вас домой.
- Лучше покажите мне все еще раз, не то мы с вами сегодня поссоримся. - Леночка вздохнула. - Несносный у вас характер, Саша. До сих пор не понимаю, как я вас терплю?
Он перезарядил пистолет и улыбнулся.
- Продолжим, если угодно?
Леночка кивнула.
- Видите ли, - он вновь улыбнулся, - вы слишком резко нажимаете на собачку, а следует это делать мягко, плавно. Вот, - он протянул ей пистолет. - Прошу. Отличный пистолет. Работы Лепажа. Давно ли он у Фаддея? Я и не знал. Для учебы следовало бы взять что попроще.
Леночка, словно с неохотой, приняла его.
- Нет, - сказала она. - Просто этот ваш пистолет - уж не знаю, Лепажа или еще кого, но он слишком для меня тяжел. Видите, у меня не хватает сил держать его. Господи, как вы невнимательны нынче, Александр! Помогите же мне.
Он осторожно взял ее за руку. Тонкие белые пальцы разжались, пистолет выпал.
- Правда ли, что вы покидаете нас? - тихо спросила она. - Тадеуш сказывал, вас отсылают на Кавказ, к генералу Ермолову. Надолго ли?
Он молча смотрел в ее светлые влажные глаза. Тщательно уложенные волосы отливали зеленью.
- Надолго ли?..
Бездонное небо опрокинулось на них. У него захватило дух.
Он не ответил.
... Впоследствии, много дней спустя, мягко покачиваясь в кибитке, уносившей его на юг, на Кавказ, к генералу Ермолову, к чеченцам - Грибоедов неожиданно вспомнил эту их встречу, потому, видимо, что она оказалась последней. И - странно - помнилось все: слова, жесты, даже птичий крик и гром выстрела. Не мог он вызвать в памяти лишь одного - ее лица. Закрывал глаза - и виделся ему лишь туманный силуэт, без четко обрисованных черт, без красок. Туманный силуэт на фоне бездонного серо-голубого неба. Словно кто-то небрежно мазнул кистью по незавершенному пейзажу. И казалось тогда, что сам он - не участник, а лишь зритель, праздный щеголь, явившийся на модный вернисаж, и в действии - чья=то неясная фигурка на листе бумаги, запечатлевшем опушку рощицы (штрихи пера - стволы деревьев), две фигурки (два мазка размытой туши). И все это - в изящной тонкой рамке.
Когда кибитка, в очередной раз, остановилась перед станциею, и Грибоедов пошел показывать смотрителю подорожную и требовать новых лошадей, охватило его вновь подобное чувство - некоей странности, а вернее говоря - нереальности происходящего.
Дорога, по которой он следовал, сразу за станциею уходила в густой, молочный туман, и все, что видно было за полосатыми столбами, казалось смутным рисунком, выполненным пером на листе бумаги, не хватало лишь рамки. И позади все представлялось рисунком, столь же смутным.
Когда кибитка вновь тронулась в путь, подумалось ему на мгновение, будто выехал он из одного рисунка и попал в другой, и отныне превратился всего лишь в персонажа, коего прихотлиая рука неведомого художника, по воле своей, перенесла с одного листа на другой.
2.
Дорогой брат, вот я и решился вновь написать тебе. Все, как-то, не мог собраться. Трудна беседа на расстоянии. Может, и вообще - не имеет смысла. Суди сам: задаешь вопрос, после - ждешь ответ, а он то ли приходит, то ли не приходит, во всяком случае - не приходит вовремя. Впрочем, как знать, может быть, в этом и состоит великая, нам недоступная мудрость. Велит кто-то, имеющий право, дескать, ищи сам ответы на свои вопросы, братец, не уповая на подсказку. И ищем, впотьмах, спотыкаемся, разбиваем себе носы, а то и головы. Не всегда, далеко не всегда находим ответы на вопросы. Но опыта прибавляется, то, что называют "житейскою мудростью". И что на деле ни житейской, никакой другой мудростью и не является.
Все это так, к слову. Лукавым образом пытаюсь оправдать собственную леность. Не обращай внимания, брат. Так уж повелось, что письма начинаю я с филозофических рассуждений, большею частью - от мизантропии. Не писал, потому что времени не было. Наконец-то выбрал...
Странно, ей- же-ей странно подчас выглядят на бумаге привычные слова и обороты. Вот, гляди: "Выбрал время". Весьма спорное выражение, верно ведь?
Кстати, что такое время? После событий, которые нам довелось пережить, я часто думаю об этом. Существует ли, есть ли оно? Может быть, время - река, текущая из минувшего, сквозь настоящее, к грядущему? Где же ее исток? Ты скажешь: в прошлом. Где именно? Где то прошлое, то начало времен? А устье? В какое море, в какой океан впадает река времени? И что в нем, не пустота ли?
Однако же Господь, создавая Вселенную, создал и время, отсюда и ведомо нам, что сотворено все в шесть дней. А коли так - существует время, как и всякое творение Божье. Видимо, нам пока что не дано познать суть его, но что из того? Всякое ли творение подвластно нашему разуму?
Сказал Господь: да будет время... Неестественно звучит, право, нет в этой фразе красоты, может, потому великий поэт, творивший Библию, опустил ее.
Шесть дней творения... Что же меж ними? ночи? Любопытно, право. Не живем ли мы сейчас в длящейся между шестым и седьмым днями ночи? Не приходило ли тебе в голову это, брат? Но тогда - о каком же выборе вести речь?
Говорят: время - кольцо, где устье, там и исток. Кольцо, окружность... Вокруг чего? Опять-таки, пустоты? И нас всех несут воды времени вокруг пустоты? Можем ли мы шагнуть в нее, и перешагнуть ее, и оказаться в ином времени? Увы, боюсь, это невозможно, как невозможно родиться дважды.
Иные, правда, толкуют о змее, кусающей собственный хвост. Но тут уж я вовсе ничего не понимаю.
Прости, брат, что письмо свое начал именно так. Недели две у меня хандра, и в таком расположении духа сел писать. Все оттого, что месяц этот для меня - да и для тебя, я полагаю, тоже - особый.
Да, брат, все еще декабрь, скоро он закончится , а снега здесь нет. Думаю, что и к Рождеству не будет. Я уж не чаю увидеть его наяву и, быть может, потому часто вижу его во сне. Все мои сны, все мои ночи сейчас заполнены снегом, неведомо откуда и неведомо куда летящим. Белый снег на глубоком черном фоне - и ничего более. Чувствую, как он ложится на лицо, как морозные иглы покалывают щеки, как ледяная влага касается ресниц. Но...
Но, брат мой, но... Просыпаюсь, а снега нет. Сон - и только.
У вас он уже давно выпал. И лежит белым покровом на всем - на полях, на площадях... О, я знаю! Я видел площадь Северной Пальмиры...
Помнишь ли?
И четкие ряды каре...
Помнишь? Дальше, само собой, рифмуется: "в декабре". Кстати, у поэта нашего сказано: "он", а не "я". "Он видел площадь", и так далее.
Или "видит"?
Он видит площадь Северной Пальмиры и четкие ряды каре...
В декабре.
Кажется, так. Не помню точно, а шарить меж книг не хочется. Бросать письмо, вставать, идти к полкам... Обленился, да и нога болит, мочи нет.
Ах, Северная Пальмира, звезда моя полуночная, белый снег!
А



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация