А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


естественных наук. Возможно, им удалось вывести новый вид, который цветет осенью.

Она посмотрела на меня так, как будто с ума сошел я, а не она.

– Вот эти цветы? Да я на коленях бы молилась тому, кому это удалось! Видите ли, господин, это растение лекарственное и довольно ценное. Оно цветет только ранней весной.

В голове у меня мелькнуло детское воспоминание. Я с бабушкой иду собирать желтые цветочки… Мед, сироп от кашля. Старинные рецепты.

Я присмотрелся внимательнее. Маленькая женщина отступила в сторону, чтобы мне было удобнее. Подняв руки, я бережно снял венок с каменной головы. Повертел его, понюхал. Внезапно я сообразил, как называются эти цветы. Мать-и-мачеха.



Я еще держал венок в руках, когда откуда-то донесся тяжелый удар, сопровождаемый отвратительным глухим металлическим звуком. Это пришло из воздуха, с высоты, родилось из колебаний атмосферы. Когда опять воцарилась тишина, я, по-прежнему сжимая в руках желтый веночек, поднял взгляд. Невысокая женщина исчезла, я стоял перед скульптурой в одиночестве. И снова то же самое: теперь удары выстроились в цепочку и оглашали окрестности странными разнородными звуками. Бим-бам, бим-бам, однако иначе, чем следовало бы. На церковной башне раскачивался колокол, и звонил он фальшиво. Часы на руке показывали без четверти девять. Я перепугался. Храм закрыт, но в нем звонят к службе!

Я вовсе не храбрец. Из больничной проходной я позвонил в полицию. Машинально набрал номер своего бывшего начальника, и у меня отлегло от сердца, когда в трубке раздался голос его заместителя. Патрульные – я знал их обоих – прибыли через четыре минуты. Кошмарный звон терзал слух и не прекращался.

Двери бокового входа оказались приотворенными. Мы вошли. В одном нефе царил полумрак, грязные окна пропускали внутрь серую муть – здесь надо было реставрировать даже дневной свет. Неф пуст, на алтаре пыль, за органом – тени и паутина. Мы шагнули в темноту под клирос и на ощупь, а еще больше – на слух, ибо колокольный грохот здесь просто оглушал, отыскали дверцу, ведущую к лестнице на звонницу. Заперта она не была. За дверцей ожидала чернота, первую ступеньку осветила зажигалка одного из полицейских. Мы перескакивали сразу через две ступени, так что огонек скоро уже не потребовался, его заменили белые солнечные лучи.

Наконец-то мы стояли под стропилами большого колокола. Грохот был невыносимым, еще секунда – и мы все трое кинулись бы из окон башни в глубину, только бы не слышать его. Из-за туч взвихренной пыли мы почти ничего не видели, к тому же нас слепило солнце, тысячекратно отражавшееся от стен. Явственно заметной была лишь черная тень гигантского паука, мотавшегося на своей длинной нити из стороны в сторону. Призрак?… Жуткая кукла?… Нет, всего лишь человек, несчастная жертва ночных чудовищ, к числу которых принадлежит и он сам. Страха он не внушал, страх внушало то, что было с ним проделано. Он дергался, точно деревянный паяц, то вставая на руки и танцуя под музыку колокола, то карабкаясь по стенам, то плывя по воздуху и извиваясь, как рыба на крючке. Железный язык задавал ему такт и бросал туда-сюда. Между колоколом и ногой жертвы протянулась веревка.

Мы кинулись к нему, но сила инерции швырнула его в обратную сторону и ударила о стену. Когда веревка с живым маятником вновь пошла к нам, мы схватили несчастного за руки и держали до тех пор, пока не замер язык колокола. Бедняга в последний раз дернулся вправо, потом влево, и мы тихонько качнулись вместе с ним, словно рыбаки на волнах. Затем колокол успокоился. Болели уши, голова, все тело.

Полицейские держали его на руках, пока я перерезал веревку. Окровавленная голова моталась на уровне моей груди, глаза были плотно закрыты, кожа посинела. И только слабые стоны, срывавшиеся с губ, свидетельствовали о том, что человек жив. Мы бережно опустили его на пол. Он был без сознания. Убедившись, что он дышит, я осторожно ощупал его тело и бегло оглядел живот – не отыщутся ли на нем зловещие кровоподтеки. Похоже было, что у бедолаги перебиты или даже поломаны ребра… и скорее всего, он получил сотрясение мозга – ведь колокол безжалостно бил им по каменным стенам. Но он был явно не безнадежен. Один из полицейских вызвал по рации «скорую».

Большего мы сделать не могли. Я вытер платком лицо, выпрямился – и только тогда заметил, сколь жестоко обошлись с тем, кто не по своей воле сделался звонарем. Прежде мы полагали, что его щиколотка обвязана веревкой. Но теперь нам стало ясно, что последняя пропущена насквозь. Мы с ужасом глядели на внешнюю сторону правой икры, где веревка исчезала в отвратительной ране между щиколоткой и ахилловым сухожилием, жутким образом калеча кожу и плоть. С другой стороны она выходила наружу, словно нитка, протянутая сквозь игольное ушко. На конце виднелся прочный двойной узел. Рана почти не кровоточила, но вокруг все покраснело и кое-где появились синие пятна… Снаружи послышалась сирена, по ступеням протопали тяжелые шаги, и появились санитары в красных комбинезонах. Вид раны их заметно удивил, но они безмолвно уложили человека на носилки, привязали его ремнями и снесли вниз по крутой лестнице. Я поделился с полицейскими своими соображениями: незадолго до нашего прихода кто-то раскачал несчастного, а потом быстро скрылся, и я был уверен, что преступник где-то рядом. Мы обыскали все восьмигранное пространство вокруг колокола и взобрались по приставной лесенке под самый купол. Потом мы распахнули окошки, чтобы убедиться, что никто не скрывается на карнизе, опоясывающем башню. Однако он оказался скошенным, так что на нем с трудом удержалась бы даже обезьяна. Мои подозрения не подтвердились, но ощущение, что мы здесь не одни, не исчезло. Полицейские записали кое-что и ушли, с протоколом они торопиться не стали, ведь совсем недавно я был их коллегой. Я снова все осмотрел, но другого выхода с башни, кроме лестницы, которой мы воспользовались, поднимаясь сюда, не обнаружил. Это была самая настоящая тайна, такая же, как свежие цветы мать-и-мачехи посреди ноября.




ІІ


Qui vive?[5 - Кто идет? (фр.)]

У твоих дверей стою я, прошлое, я друг твой, страж и тот, кто предостерегает.

    [Р. ВАЙНЕР]

История моих бедствий началась тогда, когда я получил имя – или даже прямо в тот день, когда я появился на свет. А может, девятью месяцами раньше? Вполне вероятно, впрочем, что все предопределило уже рождение моего отца, человека с неприятным именем, доставшимся мне в наследство.

Я был нежеланным ребенком. Именно из-за меня родители закрепили свои отношения браком – из зыбкой трясины прямиком на гранит. Зверства, к которым меня коварнейшим образом приобщили, когда я стал взрослым, являются лишь логическим следствием всей этой нелепицы. Я не знаю ничего более жалкого, чем браки, заключенные в двадцатом веке, и полагаю себя счастливцем, ибо дожил до конца этого мерзкого столетия холостяком. Разумеется, удалось мне это лишь потому, что я вовремя оборотился назад, к прошлому, к его таинственным историям. Все их пересказать невозможно, потомкам останутся лишь те, что этого достойны. Моя собственная история, нынче тоже уже ставшая давним прошлым, относится к числу самых удивительных.

Я начну с воспоминания, которое засело у меня в мозгу и являет собой квинтэссенцию всего моего детства, с воспоминания о поездке, подаренной мне отцом на восьмилетие. Мы жили в городе Млада-Болеслав, расположенном в краю тысячи и одного старинного дома. Впрочем, наша квартира была в новом районе. Из года в год родители – и я вместе с ними – проводили отпуск возле близкого Махова озера, однако подъем к живописному замку, вокруг которого змеилась дорога, всякий раз откладывался на потом.

Но вот наступил мой восьмой день рождения, и отец устроил сюрприз: экскурсию в Бездез.[6 - Бездез – раздвоенная вершина (Большой и Малый Бездез) с сохранившимся на ней замком в раннеготическом стиле, построенным в 1260 году для Отакара Пршемысла II и восстановленным после Тридцатилетней войны монахами-августинцами.] Он позволил мне сесть в машине на переднее сиденье, где был ремень безопасности, куда более почетный знак отличия, чем генеральская перевязь. Я чувствовал себя счастливым, и хорошее настроение не покинуло меня даже тогда, когда отец принялся по обыкновению жаловаться на мать. Я не обращал внимания на его слова, твердо решив не портить себе день. Вскоре отец вообще позабыл о моем присутствии и стал браниться. Мать ленива, вот почему она целыми днями валяется на диване… торт она испечет, как же, так он ей и поверил… а на ребенка ей вообще наплевать… с этим дурацким замком я пристаю к ним уже добрых четыре года, но разумеется, в конце концов везет меня туда именно он, потому что ему для сына ничего не жалко! Сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев, он все ругался и ругался с матерью, которая осталась дома. Потянувшись за сигаретами, он вдруг обнаружил, что я сижу рядом. Его удивило, что я так вжался в сиденье – вроде бы ремень безопасности не был затянут туго (в те времена ремни еще не были автоматическими). Он растрепал мне волосы и рассмеялся. После его прикосновения кожа на голове заболела, будто он ее поцарапал.

Настроение у отца ухудшилось, когда мотор стал издавать странные звуки. Отец сбросил скорость и, прислушиваясь, наклонил голову, а потом расстегнул мой ремень безопасности и велел мне перебраться на заднее сиденье и приложить ухо к спинке, за которой помещался двигатель. Ничего подозрительного я не услышал, впрочем, хорошенько сосредоточиться мне помешало то обстоятельство, что мы уже миновали местечко Белое под Бездезом и между последними домами над пшеничными полями возникла далекая панорама двух серо-зеленых вершин и белого замка на одной из них: этот вид я пропустить не мог.

За невнимание к двигателю отец отомстил мне на стоянке у замка. Он отказался отойти от машины до тех пор, пока не выяснится причина загадочного постукивания, и забрался под капот, а я принялся бегать между стоянкой и первыми каменными воротами у подножия холма. Через них проходила древняя дорога, крутыми изгибами поднимавшаяся наверх, от разбитых камней веяло теплом, они звали меня улечься на них и завернуться, точно в одеяло, в их трещины. Если бы отец проходил тогда мимо, он бы меня ни за что не нашел.

Проверка двигателя заняла больше часа. Никакой поломки не обнаружилось, убрать стук не удалось. И все-таки отец, в недоумении пожимая плечами, улыбнулся мне. Я едва поверил своим глазам и с радостью бы кинулся ему на шею, если бы не знал, что он этого не выносит. Когда он убрал инструменты, башенные часы пробили одиннадцать. Солнце жгло нещадно, и вдобавок страшно досаждали комары. Отец взял меня за руку и сказал, что нам пора. Ладонь у него была в масле, и мне даже пришло в голову, что он хотел вытереть ее об меня. Он угадал мои мысли и расхохотался. Я вырвался и по-заячьи помчался наверх. Меня подгоняли злоба и нетерпение.

Стоял жаркий летний день, и подъем утомил отца. Прежде чем он, пыхтя, добрался до третьих ворот, которые ведут уже непосредственно в крепость и возле которых лес сменяется колючими зарослями шиповника – а над ними вздымается голая скала, увенчанная зубчатой стеной и Чертовой башней, я успел уже пять раз побывать у кассы перед последними воротами и пять раз вернуться к отцу и огорчиться его медлительности. Мне встречалось множество людей, приближался полдень, и все направлялись вниз – наверх шли только мы. Я радовался, что весь замок окажется в моем распоряжении. Я ведь всегда считал его своим.

Радость подпортил сердитый мужчина, торчавший наверху с сигаретой в зубах. От будки, служившей кассой, к первым букам на самой вершине северного склона тянулся довольно высокий – выше человеческого роста – дощатый забор длиной метров десять. Он замыкал пространство перед последними воротами с тяжелыми дубовыми створками. Захоти вы взглянуть на окрестности, вам надо было бы или вернуться немного назад и попытаться сквозь кроны деревьев увидеть Бржегинский пруд, а за ним на северо-западе Махово озеро, или же, о чем я тогда еще не догадывался, пойти во второй двор замка, откуда видны гора Гоуска и (наискось от нее) Ржип,[7 - Ржип – овеянная старинными преданиями вершина с находящейся на ней романской ротондой XI века.] а один раз в году еще и шпили собора в пражских Градчанах – в ветреную погоду, разумеется, когда тучи несутся высоко в небе.

Мне захотелось обойти забор и посмотреть на север. На краю обрыва я намеревался проскользнуть на другую сторону ограды и постоять там, держась за толстые, косо приколоченные доски, но стоило мне выйти за территорию, выделенную для посетителей, как ко мне подскочил тот человек с сигаретой, схватил меня за руку и сказал:

– Нельзя!

Он произнес это коротко и твердо, с иностранным акцентом.

Я изумленно оглядел его: прилизанные волосы с пробором, прямизна которого нагоняла страх, так же, впрочем, как и прямоугольные усики и перехваченная поясом куртка из искусственной кожи. Я не мог взять в толк, чем не угодил этому чудаку.

Тут за моей спиной возник отец. Я ожидал, что он одернет нахала, но он только выкатил глаза и, сделав непонятный жест, увлек меня к



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация