А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


с собственными грезами и сомнениями. Четверть часа спустя она входит в кафе, поначалу еще как-то неуверенно, но грациозно и даже непосредственно, как юный жеребенок. Потом ее глаза озаряются улыбкой, черты лица меняются, становятся мягче, после чего мы отправляемся в магазин, чтобы купить босоножки на высоком каблуке; она смеется, слегка покачиваясь. Чтобы заново научиться ходить, дама вынуждена держаться за мою руку, поэтому я рад ей помочь.

– Гм!

– Теперь-то вы все понимаете? Любопытно, правда? Но это сложно… Со старыми добрыми вдовушками проще. Им всего лишь требуется что-то для души.

– И что вы о них думаете?

– Летом мне как-то легче, чем зимой. Я всегда обращаю внимание на плечи. Сочные и гладкие – они словно тяготеют к земле, поражая своей цельностью. Морщинистые плечи чересчур безжизненны для моего искусства, а вот слегка углубленные, с впадиной – это подходит. Кроме того, я не устаю повторять: самое идеальное то, что напоминает по фактуре буженину.

– Все это слишком… технологично. Как-никак речь идет о людях.

– О людях, верно. Скорее о женщинах. Их я понимаю лучше всякой женщины. Средний возраст. Именно этот возраст, этот неблагодарный возраст внушает страх любой женщине. Мне кажется, госпожа доктор, вы тоже его страшитесь, хотя никогда в этом не признаетесь. Именно в этом возрасте женщины сходят с ума по нежному голосу продавщиц парфюмерных товаров, они непрестанно улыбаются, поражая своей всеобъемлющей молодостью, причем безжалостное освещение в магазинах не нарушает их душевного равновесия; впрочем, магазины не скупятся на рекламу, заставляя женщину, ту, что достигла нижней границы среднего возраста, выдавить: «Да, я хочу это». И вот уже она выходит из магазина с пакетом, с лакированным блестящим пакетом на цветном ремешке через плечо, в который сложены дорогие коробочки самых разных размеров и форм, глянцевые буклеты и проспекты. Едва оказавшись по ту сторону двери, она понимает, что внушенное ей выветрится на следующее же утро, а именно: надежда на то, что мягко рисующий объектив благостно обнимет лицо, что сладостный блеск разольется по дряблой коже, что засияет внутренний свет, еще раз оживив поблекшую уставшую маску. Я погрузился в чтение проспектов, в изучение прилагаемых к товару инструкций по применению и вполне освоил соответствующую терминологию – я профессионал. Я не говорю: «вы привлекательны» или подобные пошлости. Я говорю: весь ваш облик излучает безмятежную свежесть. У вас нежнейший цвет лица, гладкая кожа. Женщина пристально смотрит на меня, сначала недоверчиво, затем польщенная. Да, размышляет она, так и есть. А он это заметил, он – первый мужчина, который это заметил.

– Вас пугает возраст?

– Меня? Нет. В общем, да… Но в сущности, я никогда не был по-настоящему молодым.

– Расскажите о себе. Каким был ваш отец?

– Вы не шутите? Мой отец? Именно он? Какое он имел ко мне отношение?

– Ну ладно. Что вы ощущаете, когда думаете о женщинах?

– Женщины, женщины, о Боже праведный. Что можно сказать о том мгновении, когда пересохший язык приклеивается к гортани, когда больно от ощущения безысходности, что оказался в тупике, когда приходится долго принюхиваться, прежде чем дотронешься. Пахнет морскими водорослями, смолой и раздавленными бутонами, рыбой, гнилью, какой-то порчей… У меня кружится голова при мысли о том, что я мог бы дотянуться рукой, дотронуться пальцами, в бессильной злобе наблюдая за тем, как она крутит своим тазом, с каким нетерпением ощупывает себя, потому что я будто парализованный. Я пристально слежу за тем, как моя рука погружается в кожу, как шевелятся пальцы, как поблескивает ладонь, – это одновременно бессилие и влечение. Я чувствую, как мои мягкие руки медленно сжимают ее горло; мучительное сочетание аромата и тяжести. Руки так и тянутся навстречу этому жуткому чуду, я вижу все эти расточительно бессмысленные почки, розовые кромки и влажные завитки куска мяса; я обнюхиваю его, причем проделывал это задолго до того, как прикоснулся к нему; оно приближается к моему лицу, колышется, а внешняя оболочка поражает своей объемностью; я раскрываю рот, и в мое изумление вторгается отчаяние оттого, что мне постоянно все мало, как слепой и глухой я снова и снова стараюсь попробовать и отведать все… вот уж действительно обезумевший лемур маки…

– Гм! Вы что?! Я имею в виду с вами все в порядке?

– Вы разве не видите? У меня на глаза слезы навернулись.

– Как-то незаметно.

– Да вот здесь…

– Не поворачивайтесь, пожалуйста. Продолжим разговор. – Мы?

– Вы когда-нибудь были влюблены? Испытали большую любовь?

– Наверное, это вас очень интересует. Вы ведь женщина. Такая же, как и все другие.

– Вы когда-нибудь были влюблены?

– Видит Бог, да.

– Как вы с нею познакомились?

– Это имеет отношение к данной теме?

– Самое непосредственное.

– Хорошо. Она была музыкой. Откровенной музыкой. А я оказался абсолютно неподготовленным. Она рухнула на меня, как упавшее дерево. Я сидел на концерте и в общем-то рассеянно слушал игру струнного квартета. После антракта внезапно все переменилось. Я где-то забыл свою программку, и меня просто потрясло, когда зазвучала моя любимая музыка – фортепьянный квинтет Шумана ми-бемоль мажор. Но не произведение потрясло меня в тот вечер как не заслуженный мною подарок. Потрясение вызвал вид юной пианистки. Цветущая, пышная, с каштановыми локонами и сверкающими глазками на румяном лице, с жеманностью очаровательной и великолепно выдрессированной обезьянки, аппетитная и вся увешанная серебряными и золотыми украшениями, сравнимая разве что с роскошно оформленным кондитерским изделием.

А как настраивали инструменты! Своим маленьким пальчиком пианистка прикоснулась к клавише «ля», и первая скрипка (бледный, с растрепанными волосами музыкант) восприняла раздавшийся звук как приветствие, осторожно перенеся его на свой инструмент, чтобы затем широко распространить вокруг как радостную весть. По лицам четверки пробежала сдержанная улыбка. Каждый, расположившись на краю стула, теперь чуточку выдвинулся вперед. Движения музыкантов отличались большей плавностью и легкостью, чем перед антрактом; во всем, что они делали, присутствовала какая-то влюбленная веселость. Их телодвижения источали рационализм, граничивший с едва проступавшей нежностью. Когда они наконец достигли апогея, пианистка, как цирковая лошадка, откинула голову назад, одаривая слушателей полувопрошающим, полувеселящим взглядом. В финале все они растворились в едином спасительном порыве, и этот импульс властно зазвучал в решительных аккордах квинтета. Бурно вступило фортепьяно, и вот уже первый восторженный комментарий. В счастливом едином порыве они повторяют свои аккорды. Удивительно, как первая скрипка подносит к щеке свой инструмент, как осторожно прикасаются к струнам пальцы альтиста… Но вначале о виолончелисте. Он был очень молод, однако уже не юноша. Он как-то мягко обхватил инструмент коленями, осторожно и нежно провел смычком по струнам. Время от времени он поднимал глаза, словно ожидая увидеть на лицах слушателей отражение своих эмоций. Кроме того, иногда он ловил один из редких взглядов пианистки, чтобы затем еще глубже, еще полнее слиться с виолончелью. В моменты максимального напряжения, при введении второй темы траурного марша, когда прерывисто заторможенный рисунок первой темы внезапно предстает в виде «парящего» пения, когда все намеки вдруг оказываются реализованными, – вот тогда музыканты уже не осмеливались смотреть друг на друга, будто переживая миг максимальной близости, когда любой флирт кажется предательством. Скерцо вызвало бурю эмоций. Королева льда отбивалась, руки так и порхали по клавишам, упитанный ребенок с бархатным шлейфом и в лаковых туфельках, который бесконечными гаммами доводит до сумасшествия доброжелательную семью. А темп все нарастает. Охотники и преследуемые. Именно этот пассаж (а не финал), который затем они сыграли на бис, распаляет страсти. А я, присутствуя при этом, вынужден был признать, что не уловил суть произошедшего и еще – что кульминационный пункт уже стал мигом утраты.

– Ну-ну?

– Как позволите понимать ваше «ну-ну»? Либо вы слушаете, а я продолжаю говорить, как говорю, либо вы сыплете ваши замечания, уподобляясь маленькой девочке, и тогда вы, меня никогда больше не увидите!

– Договорились.

– Что же вы хотите услышать? На что вы настроены?

– Что произошло дальше, после концерта?

– Могу я попросить вас дать мне стакан воды?

– Разумеется. Пожалуйста.

– Слишком холодная. А мне нравится тепловатая, как рука.

– Вы здесь не в «Ритце».

– Знаю. И все же… Итак, ее звали Хризантема. Это не был артистический псевдоним. Ее действительно так звали. Мне не составило труда проникнуть за кулисы – я легко ориентируюсь в концертных залах и театрах, уверенно ощущаю себя в лабиринте коридоров, в гримуборных. Там, за кулисами, у нее была «резиденция». Красотка сидела на старом кресле и смеялась. Боже праведный, что это был за смех! Чтобы рассмеяться, ей обязательно надо было закинуть голову назад. Смеялась она звонко, издавая при этом еще какие-то тявкающие звуки. От всего этого можно было сойти с ума. Окружавшие ее почитатели с удивлением разглядывали своего кумира. Да, они дивились ей. Она была просто чудо, настоящий феномен, обещавший встречу с вечным счастливым детством, с волшебным детством, воскрешавшим в памяти солнечные лучики, запах меда и белые детские носочки. Я сразу почувствовал ее запах – пирожные и молоко, а в голове крутилась только одна мысль: я должен обладать ею целиком, вместе с этими молочно-медовыми ощущениями и ее смеющимися устами.

– И что же?

– Как я уже отметил, она находилась в окружении поклонников и поклонниц. И тогда я сел к ее ногам. Просто сел и проговорил: «Я вас люблю». Она рассмеялась и протянула мне руку. «Может, вам нужен автограф?» – прокудахтала она. «Да, – ответил я, – прямо в самое сердце». Ощутив серьезность мгновения, она пристально посмотрела на меня. Потом расхохоталась, а я не отпускал ее руку. «Пойдемте», – требовали поклонники, но я продолжал удерживать ее руку в своей и даже еще решительнее притягивал ее к себе. Она поцеловала меня в голову. Скорее всего это было случайное прикосновение ее губ к моим волосам. Но я его почувствовал. Моя Хризантема… Потом она отдернула свою руку и, рассмеявшись, отскочила.

В ту ночь я оказался в запертом концертном зале. Мне хотелось побыть там, где была она. Я прокрался на сцену и притаился у рояля. Потом стал бродить между рядами кресел, обитых красным бархатом. В полутьме аварийного освещения зрительный зал оставлял гнетущее впечатление; расхаживая мимо горшков с розами, я не мог отделаться от мысли о том, что все это построено только ради того, чтобы когда-нибудь целый вечер обнимать ее как бонбоньерку, словно речь шла об изящной блестящей коробке шоколадных конфет, которая все эти годы только и ждала мига, когда привлечет к себе внимание как несравненное лакомство, шедевр кондитерского искусства, вызовет интерес моей Хризантемы.

Когда меня разбудили уборщицы, я мгновенно ощутил какое-то благостное чувство, причем еще до того, как сообразил, откуда оно взялось. Мне не пришлось ничего объяснять женщинам в халатах, потому что те не понимали ни слова по-немецки. Я просто сунул им в руки несколько мелких банкнот и поклонился. В ответ они захихикали и принялись обсуждать нашу встречу на неизвестном мне языке. Пока я в мужском туалете умывался холодной водой, в памяти ожили все перипетии минувшего вечера. Вы можете объяснить, с чем это связано? В тот день, когда влюбляешься, – в моем понимании, роковым образом и безвозвратно, – в тот день все отчетливо запоминается, невольно и неосознанно. Вы должны уметь это объяснить, это же ваша профессия. Как при скоростной киносъемке один кадр за другим пробегал у меня перед глазами. Я видел, как был одет накануне, на какие лица обращал внимание в фойе; я наблюдал бледную усталую красоту девушки, у которой купил программку, помнил, какой шлифовки был бокал, из которого перед концертом наверху в баре пил не очень крепкий джин с тоником. Все детали приобретали свой «подготовительный» смысл, все выглядело уже чуточку торжественнее, чем прежде.

Потом включилось сознание и учащенно забилось сердце. Мне предстояло выяснить, под каким девизом фигурировала Хризантема в тексте контракта, кто был ее агентом, в какой гостинице она остановилась. Я посмотрел на часы. Стрелки показывали пять минут седьмого. Она привиделась мне спящей в каком-то неубранном гостиничном номере. На ночном столике лежал перевернутый бокал из-под шампанского, в умывальнике плавал полученный на сцене букет цветов, она дышала во сне раскрытым ртом, в то время как в гостиничной кухне внизу пекли круассаны и раскладывали апельсиновый конфитюр в серебряные ванночки.

Через вход на сцену я поспешил на улицу. Странно, что всегда говорят «вход» на сцену, но не «выход», я задумался об этой лишенной смысла логике. Схватив такси, стал подгонять водителя, чтобы тот ехал быстрее. Расплатился банкнотой и, не дожидаясь сдачи, вылез из машины. Дома (тогда у меня еще была собственная квартира) достал с книжной полки Билефельдский каталог. Никаких данных. Я снова и снова листал каталог. Ни слова о квартете Серафино, никакого упоминания о Хризантеме. Между тем у меня оставалось не так много времени.

Я бросил взгляд на часы. Четверть восьмого. Профессор Хёхштадт был раздосадован. С каких пор я среди ночи звоню ничем не запятнанным людям? Пианистка? Хризантема? А кто это, Хризантема? Лишь теперь до меня дошло, что мне неизвестны даже ее настоящие имя и фамилия. Программка исчезла бесследно. А как насчет Серафино? Вам ведь известно, что это квартет. Я имею в виду – у вас есть хоть какая-нибудь зацепка насчет гостиницы… Хорошенько выспитесь, юноша. И никогда больше не звоните мне в такую рань по телефону! Щелк. Я буду с ней завтракать. Я буду с ней завтракать, проговорил я про себя с упорством буддийского монаха, укладывая свежую сорочку и свежее белье в целлофановый пакет.



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация