А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


ниже гавани. По дощатому настилу пляжа прогуливались отдыхающие. Дойл подкрутил винт настройки и теперь смог разглядеть кресла-каталки и сидящих в них, кутающихся в черные одеяла чахоточных больных…

У него сжалось сердце. Менее трех месяцев тому назад он возил жену Луизу в одном из таких кресел-каталок по дорожке санатория в Швейцарии. Холодное голубое небо. Горы, возвышающиеся над головой… С какой обидой относился он к величественному равнодушию этих неколебимых твердынь, испытывал ненависть к тому стандартному, снисходительному добродушию, с каким персонал санатория обращался с Луизой. В конце концов он схватил за руку одну из них, медсестру с отстраненным выражением лица, сильно встряхнул ее и заорал:

– Вы разговариваете с болезнью! Поговорите с ней, в этом кресле человек!

Луиза смутилась; медсестра отпрянула, ее бледные руки дрожали.

Он ненавидел их всех! Они не знали его жену, не пытались понять ее, никогда не ценили то, что уже вытерпела эта отважная женщина с добрым сердцем.

Почему люди отворачиваются от страданий? Да, воздействие недуга жестоко, иметь дело с больными нелегко, и он сам не раз упрекал себя за то, что в подобных ситуациях отступал. Да, прятался за маской врача, тогда как человек перед ним нуждался не столько в лечении, сколько в добром слове и взгляде, который устремлялся бы в самое сердце, туда, где душа взывает об утешении. Отчасти та вспышка гнева на равнодушие медсестры отражала его внутреннее недовольство собой, неспособность избавить жену от опустошающей, неизлечимой болезни, неумолимо отделявшей их друг от друга. Сколько времени прошло с тех пор, как они действительно были близки как муж и жена? Три месяца? Четыре?

На востоке в поле зрения показались верфи военно-морской базы в Портсмуте. Как много ленивых деньков провел он там во время медицинской практики, наблюдая из окна своего кабинета за тем, как маневрируют в гавани канонерские лодки… Когда у тебя появляется один пациент за полгода, только и остается, что любоваться канонерками. Прошло почти десять лет с тех пор, как он переехал туда, после той истории с «Семеркой». Возможно ли это?

Хлынул поток воспоминаний: маленький Иннес – тогда ему было всего двенадцать, – исполнявший роль помощника, в отглаженном голубом костюмчике, с нетерпением ждущий возможности приветствовать клиентов, которые так и не приходили. Теплые лучи утреннего солнца, лениво скользившие по стене кухни их коттеджа в Саутси. Смеясь, он перенес Луизу через порог, и с этих неуемных чувств и слепой веры в лучшее начался их брак… Резкий запах керосиновой лампы, письменный стол, за которым он просиживал ночи напролет и писал, писал бесконечно, мечтая о новой жизни, которая начнется после его писательских успехов. Крохотная спальня, где была зачата и появилась на свет их старшая дочь Мери…

Горизонт расплылся, глаза затуманились.

«Не надо об этом думать, старина, – сказал себе Дойл. – Убери, спрячь свои мысли куда-нибудь подальше».

Нижняя палуба заполнялась пассажирами, слышался оживленный говор – в основном немецкая речь. «Эльба» из Бремена, немецкий пароход. Девять тысяч тонн. Прекрасные машины, высокая маневренность, позволяющая развить семнадцать узлов уже в Ла-Манше. Каюты первого класса, рассчитанные на двести семьдесят пассажиров, и всего пятьдесят кают второго класса. Безупречная, дисциплинированная команда. Германские линии почти монополизировали североамериканские торговые маршруты благодаря свойственным немцам высочайшим профессиональным стандартам. Да, эта нация на марше…

Вот и Иннес – кто-то наседает на него, размахивая визиткой. Разглядеть человека под таким углом зрения было затруднительно, впрочем, он подозрительно напоминал чертова Айру Пинкуса.

– Домой или из дома?

Дойл резко обернулся – кто осмелился нарушить его хрупкое одиночество? – и футах в десяти увидел пузатого, краснолицего человека лет пятидесяти с редеющим венчиком тронутых сединой рыжих волос, седеющими бачками и усами. В голосе угадывался ирландский акцент.

– Уезжаю, – ответил Дойл.

– Грустные прощания обычно предшествуют долгой разлуке, – произнес незнакомец.

Дойл вежливо кивнул в знак согласия. Да, ирландец. Воротничок как у священника, грубые башмаки, черные четки и распятие, торчавшее из кармана. Черт, в чем он вовсе не нуждается, так это в непрошеных поучениях и проповедях!

– Что-то новое вошло в нас. Мы способны смотреть на неведомое без предубеждения или предвзятости, – продолжал священник. – Приветствуйте это как новую возможность. И может быть, мы обнаружим в себе неведомую территорию, место, которое хранит разгадку того, кто мы на самом деле.

Голос звучал мягко, с неподдельной ноткой искренности. То было не обычное ханжеское пустословие, и, хотя Дойл противился любым попыткам такого рода воздействия, его это тронуло. Он поймал себя на том, что удивляется проницательности незнакомого священника: как точно смог этот посторонний человек проникнуть в его чувства! Неужели они так прозрачны? Священник тем временем, блюдя приличия, не отводил взгляда от моря.

– Порой самое лучшее в себе мы оставляем позади, – сказал Дойл.

– Может случиться так, что в ходе путешествия появится цель, о которой путник вначале не имел представления. – Священник говорил, словно ни к кому не обращаясь. – Высокая, способная спасти жизнь. А может быть, даже спасти душу.

Дойл позволил этим словам скользнуть внутрь и успокоить себя, внутренняя преграда пала. Ленивые волны Ла-Манша ласкали взгляд, и на Дойла снизошло умиротворение.

Из забытья его вырвал отразившийся от воды и ослепивший Дойла на мгновение блик солнечного света. Дойл не знал в точности, как долго стоял там, пока они не заговорили, но прибрежная линия с тех пор изменилась. Открытая сельская местность, пологие холмы. Океан манил вдаль.

Дойл оглянулся. Священника нигде не было.



На палубу уровнем ниже той, где стоял Дойл, вышел и направился к грузовому трюму «Эльбы» красивый широкоплечий блондин. Он плавно слился с толпой, мимоходом заговаривая с людьми на безупречном немецком, в котором ощущался аристократический акцент, характерный для жителей Гамбурга. Не привлекая к себе особого внимания, с непринужденной улыбкой на лице человек заказал выпивку, зажег сигарету и прислонился к колонне, внимательно рассматривая своих попутчиков.

И пришел к выводу, что никто из этих самодовольных, глазеющих на береговую линию бюргеров не заметил, как он поднялся с нижней палубы.

Это хорошо. Никто не видел его и в трюме. И до сих пор ни один из офицеров корабля не обратил на него особого внимания, разве что скользнул по нему мимолетным взглядом, не более.

Наконец земля исчезла за горизонтом, и пассажиры, не замечая его пристального взгляда, начали расходиться с палубы; многие двинулись к бару, собираясь обсудить будущий переход через Атлантику.

А вот и двое молодых людей, с виду торговцы, одетые не столь элегантно, как эти праздные буржуа; они остались в стороне, возле спасательной шлюпки, где вели разговор в той серьезной, заговорщической манере, которую он так часто отмечал, наблюдая за ними в Лондоне.

Поняли ли эти два еврея, что за ними наблюдают? Пока нет. Но что-то спугнуло их, насторожило обоих еще в Лондоне, побудив так быстро собраться и отбыть за море. Ему пришлось нелегко: попробуй-ка в такие сжатые сроки собрать команду и направить ее сюда. Но он справился.

По ходу беседы оба покосились в его сторону, но он перевел взгляд на проходившую мимо женщину и приподнял шляпу. А когда незаметно взглянул на них снова, двое уже забыли о нем и покидали палубу, поглощенные своим разговором.

Блондин наблюдал за тем, как они удалялись. Следующей его задачей было найти их каюты; потом он подключит остальных.

Бросив сигарету за борт, он последовал за молодыми людьми.

Затруднений не предвиделось.



В море. Прибытие в Сан-Франциско

В это время на палубе другого корабля (ржавого убогого корыта под названием «Кантон», плывшего из Шанхая со всяким сбродом), только что одолевшего полмира и вошедшего в пролив, ведущий к широкой глубоководной гавани, – у правого борта стоял мужчина и спокойно смотрел на приближавшийся неведомый материк. Когда четко обрисовалась мифическая земля изобилия, заполнявшая палубу толпа обездоленных иммигрантов разразилась ликующими возгласами. После двух недель, проведенных в душных, грязных трюмах, так хотелось верить, что рискованная игра, в которой они поставили на кон свои жизни, возможно, и вправду стоила свеч.

Мужчина стоял почти посреди толпы, однако отдельно от нее, сам по себе; никто не задевал и не толкал его. Среднего роста и телосложения, внешне ничем не примечательный, места он занимал совсем немного, но это было его место, его личное пространство, никто не думал на него посягнуть, а сам факт присутствия этого человека не задерживался ни у кого в памяти. Даже здесь и сейчас, посреди возбужденной, взбудораженной толпы, он, хотя вовсе не прятался и не маскировался, оставался незамеченным. То была одна из самых удивительных его способностей – когда дело того требовало, становиться фактически невидимым.

Мужчина не знал своих родителей и настоящей фамилии; когда его, младенцем, нашли брошенным в переулке, при нем не обнаружилось ничего, что хотя бы как-то намекало на его имя. Однако он с ранних пор выказывал такую уверенность, целеустремленность и силу воли, что братья из воспитавшей мальчика обители нарекли его Канацзучи, что значит «молот».

Когда корабль причалит и они будут проходить в Сан-Франциско иммиграционный контроль, ни один чиновник не усомнится в том, что имеет дело с одним из четырех сотен бедняков кули, нищих китайских поденщиков из провинции Гуандун в Поднебесной. Он знал, что с выбритым лбом и узлом волос на макушке может вполне положиться на неспособность белых людей отличить одного азиата от другого.

Никому из них и в голову не придет то, что перед ними японец, тем более – святой муж из древнего монашеского ордена с острова Хоккайдо. И уж конечно, в этом можно было не сомневаться, ни у кого не зародилось бы и мысли о том, что он является одним из самых опасных людей на планете.

Канацзучи закончил медитацию, наконец-то, пусть на время, достигнув внутреннего равновесия. По мере того как судно подходило к берегу, видения, которые последние три месяца терзали его сны, становились все более тревожными, и лишь эти медитации оказывали какое-то успокаивающее воздействие.

Пологие прибрежные холмы, на которых раскинулись пригороды, приближались, и возбуждение на палубе нарастало. Переместив на спине легкий продолговатый сверток, Канацзучи задумался: попросят его показать его содержимое, когда он будет проходить досмотр? Многие из квалифицированных работников на борту – плотники, каменщики – везли с собой инструменты. Может быть, им разрешат пройти, не показывая свои пожитки, или ему придется изыскать способ обойти контроль.

К этому Канацзучи был готов. Он проделал слишком далекий путь и не допускал даже мысли о неудаче, а потому знал, что, если чиновники увидят спрятанный меч, придется их убить.




ГЛАВА 2


– Меня зовут Вернер. Если у вас возникнут какие-то вопросы и пожелания, способные сделать ваше путешествие более комфортным, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

– Спасибо, Вернер.

Дойл хотел было войти в свою каюту, но Вернер преградил ему путь.

– Простите мою смелость, сэр: я читал о вашем знаменитом детективе, и мне хотелось бы продемонстрировать, что великий мистер Холмс не единственный, кто владеет дедуктивным методом. – Щеголеватый немец-стюард говорил по-английски с жестким акцентом.

– Прекрасно. Каким же образом вы хотите это сделать? – вежливо осведомился Дойл.

– Надеюсь, вы согласитесь с тем, сэр, что я наблюдаю за вами лишь несколько мгновений?

– Не могу против этого возразить.

– И все же я могу сказать вам, что за прошлый год вы посетили Шербур, Париж, Женеву, Давос, Мариенбад, возвращались в Лондон, один раз в Эдинбург и дважды в Дублин. Разве я не прав, сэр?

Ничего не оставалось, как согласиться.

– А хотите, я скажу вам, как пришел к этому выводу, сэр?

Дойл был вынужден признать, что хочет.

– Я посмотрел наклейки на вашем багаже, сэр. Вернер подмигнул, покрутил маленький светлый ус и, ловко козырнув, плавно ускользнул по коридору.

Дойл только что начал распаковываться, когда в каюту, задев котелком за притолоку, влетел Иннес.

– Потрясающе хорошая новость! – заявил он. – Я нашел человека, который по прибытии в Нью-Йорк окажет нам неоценимую помощь.

– Кто же это, Иннес?

– Он дал мне свою визитку. Вот. – Молодой человек достал карточку. – Его зовут Нильс Пиммел.

– Пиммел?

– Репортер из «Нью-Йорк пост». Тебя, Артур, он должен заинтересовать. Ему присуще то, что ты назвал бы настоящим характером…

– Дай-ка я посмотрю. – Дойл взял карточку.

– И весьма приятный малый. Похоже, он знаком решительно с каждым, кто в этих Соединенных Штатах хоть что-то собой представляет.

– И чего хотел от тебя мистер Пиммел?

– Ничего. Он пригласил нас поужинать с ним сегодня вечером.

– Ты, конечно, его приглашение не принял.

– Я не вижу в этом никакого вреда…

– Иннес, послушай меня внимательно: с этого момента ты не должен искать встреч, заговаривать или хотя бы в малейшей степени поощрять какие-либо поползновения этого человека.

– Но почему?.. Он славный парень, по всему видно.

– Этот человек не славный парень, не добрый малый и вообще не нормальный человек, а журналист. Это особая порода живых существ.

– Значит, ты считаешь, что он пытается завести дружбу со мной только для того, чтобы подобраться поближе к тебе?

– Если это тот самый человек, о котором я думаю, будь уверен, он ничуть не заинтересован не только в твоей дружбе, но даже в простом знакомстве…

Два маленьких красных пятна появились на щеках Иннеса, его зрачки сузились, превратившись в щелки.

«О боже! Опять! И ведь сколько раз я уже видел эти признаки!»

– Значит, ты хочешь сказать, что нелепо и предполагать, будто я сам могу представлять для кого-либо хоть малейший интерес…

– Иннес, пожалуйста, это вовсе не то, что я хотел сказать!

– В самом деле?

– Существуют особые правила для общественных отношений на борту корабля. Этот Пиммел, или Пинкус, или… не важно, как его зовут… уже приставал ко мне. Он из тех



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация