А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Шесть мессий
Марк Фрост


Артур Конан Дойл #2
На борту «Эльбы», судна, следующего из Европы в Америку, происходит загадочное убийство. А там, где есть убийство и тем более убийство загадочное, – там всегда найдется над чем поломать голову Артуру Конан Дойлу, большому любителю подобных тайн. Вскоре он выясняет, что причиной преступления стала книга о началах каббалистического учения, которая была похищена у несчастной жертвы. Кроме того, аналогичные исчезновения священных книг уже произошли в разных уголках планеты. И во всех случаях следы похитителей ведут к таинственной черной башне, настойчиво являющейся во сне избранным, число которых равно шести.





Марк Фрост

Шесть мессий


Моей семье, Линн и – с особой благодарностью – Эду Виктору, Сьюзи Патнэм, Говарду Камински, Уиллу Швабле и Бобу Микою





ПРОЛОГ


Восточный Техас, июль 1889 года

Скорпион неподвижно сидел на тыльной стороне ладони игрока. Его членистое, покрытое хитином тело содрогалось, но агрессивные инстинкты насекомого были подавлены превосходящей силой, а примитивная нервная система не умела задавать вопросы.

Он знал лишь одно: еще не время.

Игрок чувствовал, что та же самая сила пригвоздила его к земле. Его безумные, вытаращенные глаза еще могли вращаться, и он видел скорпиона – но не согбенного проповедника, расхаживавшего позади него; доносился только хруст ледяной корки, трещавшей под сапогами. Сознание игрока полнилось песнью ужаса, громкой, как в это… ито… какой-то там льянской опере, которую он слышал в Сент-Луисе. Его мысли таяли подобно весеннему снегу, не успев сформироваться, ум, на тренировку которого он положил столько усилий, был теперь бесполезен для него так же, как сухой колодец.

Наконец проповедник оказался над ним, остановился, смачно сплюнул табачной жвачкой, едва не попав в лицо, и ухмыльнулся, глядя на незадачливого щеголя, чья безрукавка и гетры были пришпилены к пыльной земле колышками, как края палатки.

– Вот что, приятель: того, кто жульничает со мной в покере, я награждаю за хлопоты чем-то большим, чем пуля, – произнес проповедник медоточивым голосом в протяжной манере жителя Алабамы. – Обрати внимание, сынок: я воздам тебе по делам твоим, и от меня ты получишь награду даже более заслуженную, чем нож в брюхо.

Проповедник встряхнул кистями рук и почувствовал, как по позвоночнику потек священный огонь.

«О да, – подумал он, – воистину Господь праведно награждает своего верного слугу. Моя бесконечная боль, потерянные годы, черный отрезок пустынной дороги… – все ныне забыто: во мне посеяны семена пророка! Я избран! Видение, что нисходит в мои сны в последние месяцы, – дар Господа. Я поведу за собой народ в пустыню и воздвигну там новый Иерусалим. Молотом спасения ударим мы по гнусному испорченному миру».

Глядя на игрока, проповедник презрительно усмехнулся. Этот ничтожный карточный шулер и все остальные безмозглые головорезы прерий – лишь пустые сосуды, ожидающие того часа, когда он наполнит их скулящие души благодатью и придаст цель их существованию.

«Воистину архангел поднимает меня на своем крыле, исполняя душу мою силой».

Подготовив себя, проповедник схватил клокотавшую внутри его силу и швырнул ее через пустыню. В ответ прозвучал сухой трескучий шорох, а затем песок, в угасающем красном свете, вспучился, закипев жизнью. Прикрыв глаза от низко висевшего солнца, пророк присмотрелся к движущейся в его сторону живой волне. Гремучие змеи, многоножки, гадюки, жабы, тарантулы – все ядовитые твари пустыни были уловлены магической сетью его слова.

– Кто бы мог подумать, – прошептал он, – что их здесь так много.

Нараставший вал скорпионов, пауков и змей докатился до игрока, но не захлестнул, а обтек со всех сторон, обрисовав его контуры в дюйме от тела.

Проповедник воздел руки, его воля потекла в сгрудившуюся массу тварей, и они, как единый организм, накрыли, словно ковром, каждый дюйм тела игрока. Его слабое дыхание с хриплым свистом пробивалось сквозь толщу конечностей и тел. Потом твари, парализованные, как и человек под ними, замерли, покорно ожидая следующего приказа.

Проповедник, отступив назад, скрестил руки на груди – ни дать ни взять пародия на художника, восхищающегося своим полотном.

– Нужно подыскать подходящее название для столь изысканной работы, ты ведь согласен, приятель? – сказал проповедник, потом щелкнул пальцами. – Почему бы не… «Натюрморт пустыни»?

Влажный, булькающий смешок сорвался с его губ. Проповедник почувствовал, как радость омыла его, словно теплая морская вода.

Да. Это лучше, чем просыпаться на обочине дороги, замерзая и трясясь, без имени, не в состоянии говорить. Без прошлого или будущего, немой зверь, загнанный в ловушку в расщелине времени. Воскрешенный. Возродившийся в образе своем. Пребывающий здесь, дабы распространять слово и приступить к священнодействию.

Истинный дирижер перед своим чутким оркестром, он драматически воздел руки. Оркестранты откликнулись – изогнулись хвосты, раздвинулись жвала, оскалились зубы.

Игрок почувствовал перемену вокруг себя; то, что осталось от его сознания, пыталось убежать, как ночной грабитель.

Исполнив предначертанное, масса хищников и паразитов мигом утратила единство, рассыпалась, распалась, в неосознанном страхе разбегаясь по пустыне. Проповедник попытался придумать какую-нибудь подходящую речь, чтобы произнести ее над телом игрока, но утратил к этому интерес; его взгляд скользнул мимо мертвеца к видневшемуся вдалеке городу, строения которого чернели на фоне красно-оранжевого горизонта. В окне верхнего этажа салуна, где они играли в покер, мигала лампа.

«Как там они называют теперь это место? Техас? Богом забытая захолустная пустыня – вот что такое этот американский Запад; никакой культуры, никаких театров или кофеен. Что за бесполезное использование прямо-таки идеальной недвижимости. С другой стороны, на нынешних людей куда легче произвести впечатление».

Проповедник кинул горсть земли на распухший обескровленный труп, повернулся на каблуках и направился обратно к городу; серебряные шпоры позвякивали, когда его поврежденная нога подволакивалась на полшага назад.

«Мне нужно прочитать Библию. Вот самое малое, чего будут ждать от меня эти провинциалы».




КНИГА ПЕРВАЯ

«ЭЛЬБА»





ГЛАВА 1


19 сентября 1894 года. 11.00

Каким чертовым надоедой оказался этот напыщенный павлин Холмс! Никчемная по большому счету персона, ходячая вычислительная машина, человек, в котором человеческого не больше, чем в деревянной лошадке-качалке: то, что его образ вызывает столь страстный отклик в сердцах читающей публики, на мой взгляд, есть тайна куда большая, чем любая из загадок, когда-либо разгаданных этим сыщиком.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне не удается от него избавиться. Сегодня вечером, на моем прощальном ужине, даже на фоне разговора о нахрапистой манере добиваться политического влияния в Америке, опять доминировала тема безвременной кончины Холмса. Придуманный между делом, в момент, когда моей единственной заботой было накрыть на стол, этот персонаж – рассудочная марионетка – занял в жизни некоторых моих читателей более реальное место, чем иные их подлинные, живые друзья и родственники. Это шокирует, но кто может предсказать, чем обернется его творение, если уж даже Тот, Наверху, не добивается от них предсказуемости.

Как наивно с моей стороны было вообразить, что достаточно сбросить старину Холмса в пропасть у Райхенбахского водопада, чтобы положить конец всей этой осточертевшей истории и затем вернуться к серьезной литературной работе. Вот уже почти год прошел с тех пор, как я попытался избавиться сам и избавить общество от этого наваждения, но шумиха все никак не уляжется, общественность продолжает выражать возмущение его гибелью, и конца безумию не видно. И ладно бы оно ограничивалось словами, так нет же – в некоторых случаях я всерьез опасался подвергнуться физическому насилию. Близ Лидса крепкая краснолицая женщина набросилась на меня, размахивая зонтиком, мужчина, больше похожий на пугало, с безумным взглядом таскался по городу за моим экипажем, а приблизившегося ко мне на Гросвенор-сквер мальчишку распирала такая злоба, что казалось, его дергающаяся голова вот-вот взорвется.

Сумасшедший дом!

Меня лично доводит до исступления вполне реальная возможность того, что столь фанатичная преданность публики этому Франкенштейну с Бейкер-стрит приведет к тому, что остальные мои сочинения, в которые я вложил душу и сердце, возможно, никогда не встретят того приема, на который рассчитывает каждый автор. И все же я утешаю себя мыслью о том, что, если бы не мистер Холмс, вполне возможно, мои так называемые собственные сочинения занимали бы место не на полках магазинов и библиотек, а лишь на дне моего дорожного сундука.

Что же касается жгучего вопроса, который столь энергично задавался мне чуть ли не всеми и каждым, то в любой ситуации, когда я считал возможным давать на него публичный ответ (причем даже в самых ужасных обстоятельствах, скажем, когда я во время недавнего похода к дантисту был беззащитен и с открытым ртом созерцал орудия пытки в руках моего инквизитора), он был одним и тем же.

НЕТ, НЕТ И ЕЩЕ РАЗ НЕТ.

Не будет никакого воскрешения. Человек свалился в расщелину с высоты две тысячи футов. Разбился так, что никакой, даже самой слабой надежды на исцеление нет и быть не может. Он мертвее, чем Юлий Цезарь. Надо, в конце концов, воздать должное богам логики.

Интересно, сколько времени потребуется, чтобы все эти люди осознали: он не только покойник, но и живым-то никогда не был! Всего-навсего вымышленный персонаж. Он не может отвечать на их письма и вряд ли придет им на помощь в разгадке той жгучей тайны, которая не дает им покоя. Если бы я получал полшиллинга за каждый вопрос о нем… Что ж, мысль неплохая.

Интересно, что в связи со смертью Ш. Х. ожидает меня в Америке, где, как говорят, страсти по Холмсу разгораются все жарче? Впрочем, мое желание ступить на тот берег таково, что пересиливает все возможные неудобства, порожденные прыжком мистера Холмса в пустоту. Соединенные Штаты и американцы с детства пленили мое воображение, их бурное, самобытное развитие, деловой напор, служащий двигателем небывалого, ослепительного прогресса молодой республики, должны подействовать на меня как сильный и оживляющий тоник.

Пять месяцев за границей. Моя дорогая жена, совсем не такая сильная, какой бы ей хотелось выглядеть в моих глазах, твердо настроена стать свидетельницей того успеха, который, по ее мнению, должна принести мне эта поездка. Пусть будет так. Этот проклятый ее недуг, невзирая на все мои усилия, развивается и двигается своим неизбежным курсом, а расстояние между нами увеличивается вне зависимости от того, где я нахожусь. Чем больше я открываюсь миру, тем дальше она удалялась от него, и энергию, которая затрачивается ею сейчас на меня, было бы куда лучше потратить на восстановление собственных ресурсов. Потому что этот бой в конце концов ей придется вести в одиночку.

Стало быть, прочь сожаления. Предстоящие дни быстро пройдут так, как они обычно проходят; я проведу свое турне по Америке и достаточно скоро вернусь домой. Ну а младший мой брат Иннес составит мне прекрасную компанию, благо два года службы в королевском фузилерском полку сотворили с юношей настоящее чудо. Нынче вечером в «Гаррике», когда он так рьяно бросился защищать меня, мне показалось, что Иннес живо напоминает того пылкого юнца, каким я сам был лет десять назад. Тогда мне выпал случай совершить краткое путешествие в обществе одного человека, о котором я по сию пору храню несравненные, самые яркие в моей жизни воспоминания…

Наш поезд отправляется в Саутгемптон с первыми лучами, корабль отплывет завтра в полдень. Жду не дождусь целой недели ничем не тревожимого, мирного отдохновения.

А до тех пор дневник…



– Иннес, живо отдай эти чемоданы носильщику, на то он здесь и находится! Не зевай!

– У нас еще уйма времени, Артур, – заметил Иннес, поднимая чемодан.

– Нет, не этот чемодан, в нем моя корреспонденция, не упускай его из виду…

– Я прекрасно знаю, где что находится… Пожилой носильщик взвалил первый кофр на свою тележку.

– Нас должен дожидаться экипаж, багаж нужно доставить к нему. Эй, носильщик, поосторожнее, этот ящик битком набит книгами!

Выкрикнув это, он отвел Иннеса в сторону.

– Дай этому малому полкроны, ни пенни больше, эти стариканы вечно устраивают показуху из борьбы с узлами да чемоданами. Черт возьми, где же Ларри?

– Поезд только что прибыл, Артур, – напомнил Иннес.

– И он, чтоб ему провалиться, должен был ждать нас здесь, на платформе. На кой черт было отправлять его днем раньше, если он не в состоянии найти…

– Сэр! Эй, сэр! Мы здесь!

Помахав рукой, Ларри поспешил к ним от вокзального входа.

Дойл бросил взгляд на часы и проворчал:

– Мы прибыли десять минут тому назад. Вовремя, по расписанию. А между прочим, суда тоже отплывают по расписанию и не ждут опоздавших.

– Послушай, Артур, до отплытия еще целый час. А вон и пароход! Думаю, что можно не беспокоиться…

Иннес указал на Королевский пирс, где на фоне серого, низко висящего неба выделялись массивные двойные красные трубы «Эльбы».

– Я успокоюсь только тогда, когда мы окажемся на борту, в своей каюте, а наш багаж будет надежно уложен в трюме, и ни мгновением раньше, – заявил Дойл, проверяя, в третий раз с момента выхода из поезда, билеты и паспорта.

– А ты, похоже, и вправду беспокойный путешественник, – заметил Иннес с ухмылкой, приберегавшейся для тех случаев, когда поведение старшего брата казалось младшему нелепым.

– Валяй, смейся. Вот опоздаешь на поезд или на пароход – тогда посмотрим, покажется ли тебе все это таким забавным. Представь, путешественника всегда подстерегает уйма препон, и любая оплошность может помешать ему добраться до места назначения. Прибытие куда-то вовремя не есть вопрос везения: это просто акт воли. А все, что противоречит этому, равносильно приглашению во вселенную хаоса, неразборчиво громоздящую на тебя все несчастья – правда, они вовсе не нуждаются в приглашениях…

– Сэр, вот и мы.

– Боже милостивый, Ларри, где ты был? Мы уж сто лет как прибыли.

– Прошу прощения. Сегодня выдалось сумасшедшее утро, – пропыхтел приземистый мужчина;



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация