А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Исчезнувший поезд
Наталья Михайловна Лапикура

Валерий Павлович Лапикура


Инспектор и кофе (киевский детектив в стиле «ретро») #3
Валерий и Наталя Лапикуры – в недавнем прошлом популярнейшие журналисты-политологи телеканала УТ-1 (программы «Акценты», «Югославия. Мертвый сезон» и др.) дебютируют в новом для них жанре – детектив в стиле ретро. В ваших руках – первая книга многотомного сериала «Инспектор и кофе». Точнее – авторский перевод украинского оригинала для русскоязычного читателя.

Инспектор Киевского уголовного розыска Алексей Сирота – не вымышленный персонаж. Офицер с почти такой же фамилией, давний друг авторов, действительно работал в столичной милиции в 70-е годы теперь уже прошлого столетия. Это были времена, когда при всех гримасах социалистического строя милиция, во всяком случае, лучшая ее часть, честно исполняла свой служебный долг по защите простого человека от посягательств преступного мира. И не вина Алексея Сироты и его коллег, что нынче слово «мент» из полушутливого превратилось в бранное.

Инспектор Сирота (вернее, его прототип) трагически погиб в конце 70-х. Его друзья – Валерий и Наталя Лапикуры – воскресили инспектора в своих книгах.

Авторский перевод.





Валерий Лапикура, Наталья Лапикура

Исчезнувший поезд





Кофейная мельница

(необходимое предисловие)


Кофейная мельница со сломанной ручкой – вот и все, что осталось мне на память об Алексее Сироте. Остальные его вещи растащили соседи. Почему никто не польстился на это произведение ереванского завода «Метиз» – тому две причины. Во-первых, культура ручных кофемолок оборвалась в Киеве с окончательным становлением советской власти 1920-го года и в дальнейшем так и не возродилась. Во-вторых – сломанная ручка. Мой друг Алексей – или, как мы его называли, Олекса – бывало, говорил:

– С армянами рискованно иметь дело всерьёз, что-нибудь да схалтурят. Вот возьмем кофемолку: жернова хорошие, а ручка – полова.

Мельничку Сирота выцыганил у кого-то из своих знакомых. Они в силу своего исключительно посконного происхождения мололи ею перец. «Село! И сердце отдыхает…» Но как раз этот привкус перца впоследствии и придавал кофе Алексея абсолютно неповторимый вкус. Именно поэтому мой друг Сирота мужественно терпел мучения, причиняемые обломком ручки во время процесса помола. Найти что-либо милосерднее Алексей так и не смог. Что поделать – у каждого времени свои дон кихоты и свои мельницы.

Мы познакомились в высоких коридорах бывшей Первой Киевской классической гимназии, ныне – гуманитарного корпуса Национального Университета на бульваре Шевченко. Мой филологический факультет был, как и сейчас, на третьем этаже, Алексей уже долбил классическую философию на втором. «Трояк» по политэкономии социализма, который я получил с третьей пересдачи, по обычаям тех лет, навеки положил конец моим мечтам о науке. Я подался во вторую древнейшую профессию – журналистику. Алексей Сирота, хоть и не конфликтовал с марксистско-ленинским учением, все же признался как-то, что залило оно ему сала за шкуру изрядно. Вместо аспирантуры, куда его приглашали как отличника учёбы и члена партии, возник мой друг в рядах Киевского уголовного розыска Главного управления МВД УССР по городу Киеву. Как говорят психологи, сработал классический «эффект Коти».

«Эффект Коти» – название феномена происходит из старого анекдота о муже, его жене и ее любовнике. Этот любовник, которого едва не поймали на горячем, успел спрятаться в шкаф с образцами парфюма знаменитой фирмы «Коти». Почему они были в квартире любовницы – несущественно. Суть в том, что под утро этот бедняга вылетел из шкафа с диким воплем: «Дайте скорее говна понюхать!» Вот это и есть «эффект Коти».

Если кто-то до сих пор не понял, объясняю. Наилучший способ избавиться от пагубного влияния на психику пятилетки штудирования, теории научного коммунистического мировоззрения – пойти в менты. Или, как говорили во времена нашей молодости, – в легавку. Вот отправишь в вытрезвитель сотню-другую обрыганных алкоголиков, соберешь в мешок «до кучи» две-три расчленёнки, то есть, разделанных преступником на части трупов; пополнишь свою память разнообразием всего произведенного человечеством мата, – и снимет получше бабки-ворожеи. В клинических случаях, говорил Алексей Сирота, помогает хорошая эксгумация, желательно, в дождливую погоду.

Алексей служил в уголовном розыске как раз в разгар эпохи, которую называли «застоем». Она начиналась первым бескровным переворотом в Кремле, а заканчивалась грязной кровавой войной в Афганистане. Семидесятые годы, брежневские времена…

Времена туалетной бумаги, которой не было в продаже потому, что она вся шла как «непищевая добавка» в дешевую вареную колбасу, о которой и до сих пор со слезой умиления вспоминают те, кто Леониду Ильичу шнурки завязывал. Времена, когда каждый год дорожала выпивка, исчезала закуска, зато изобретались все новые и новые ордена. Времена, когда каждый выходной был чьим-то профессиональным праздником и День Советской милиции занимал в табеле о рангах место между Днём Советской Армии и Международным Женским днем 8-го марта. Легавым подфартило, ибо сам зять Брежнева служил в МВД, а его шеф Щелоков жил с генсеком в одном подъезде на Кутузовском проспекте, 26.

Это были времена, когда милицию, как преступников на этапе, контролировали два учреждения: «отделы админорганов» компартийного аппарата и зловещее КГБ. Роль моськи, с лаем бегающей вокруг, была отведена Прокуратуре СССР. И не дай Бог тебе, честному или глупому менту, сделать шаг влево или вправо. Конвой стрелял без предупреждения. И не мазал!

Это были времена, когда за политические анекдоты давали до пяти лет лагерей, а вести дневники было еще опаснее. Киевский журналист Валерий Марченко погиб в темнице как раз из-за заметок, которых и не собирался публиковать. Поэтому нормальные люди полагались на память. Сейчас, когда со времени описанных мною событий прошло двадцать пять, а то и тридцать лет, кое-что может показаться нереальным, надуманным или приукрашенным. Не знаю… Возможно! Я над этим не задумывался. Я брал в руки старую кофейную мельницу со сломанной ручкой и опять слышал иронические интонации моего друга Алексея Сироты, который морщился, преодолевая сопротивление куцего куска металла, и говорил:

– Какой ты сваришь кофе – зависит от того, как ты смелешь зёрна.




Исчезнувший поезд



Говорят, рецепт так называемого, мраморного, кофе состоит в том, что сливки не выплескивают в чашку, а осторожно выдавливают из кондитерского шприца, опущенного в посуду на самое дно. Фигня собачья! У меня лично эти слова «мрамор» или «мраморный» вызывают единственную ассоциацию: заплеванное, переполненное пассажирами и карманными воришками киевское метро.

    Из рецептов Алексея Сироты






1




От автора: Я уже вспоминал как-то, что мои встречи с Алексеем Сиротой были преимущественно спонтанными. Судьба так расставила нас обоих на своей шахматной доске, что работали мы неподалеку друг от друга – он на Богдана, а я на Крещатике. Оба любили кофе, а две или три точки на весь Киев, где этот кофе все-таки варили, а не испоганивали, опять-таки, пристроились вокруг центральной магистрали. Второй этаж диетического гастронома, подземный переход на тогдашней площади Октябрьской революции, закуток в «Кулинарии», да еще кафе при гостинице «Днепр». Вот и все места, где киевские кофеманы могли получить свое маленькое удовольствие. Что поделать! Киев семидесятых в этом отношении позорно уступал Ужгороду, где кофе, настоящий кофе – «экспресс»! – варили и подавали чуть ли не на каждом шагу. Правда, не в фарфоровых или керамических чашках, а в обыкновенных стеклянных граненых стаканах. Поскольку приличную посуду тырили польские туристы и заезжие из России. Однако кофе в граненом стакане все-таки был стопроцентно настоящим и даже благоухал!

Но это в Ужгороде! На тот момент у них в Закарпатье, советская власть существовала от силы тридцать лет. А у нас, над Днепром? Не успели к тысяча девятьсот семнадцатому году в Киеве понастроить кафешек с кафешантанами включительно по всему Крещатику и прилегающим улицам, как приволокся из революционного Питера матрос Железняков верхом на своем бронепоезде и принялся колошматить по всей этой красоте из трехдюймовок!

Припоминаю, когда мы с Алексеем хорошенько закладывали за воротник, то начинали петь дуэтом старинную ростовскую блатную: «Я просто вор, мой стаж – с семнадцатого года, и воровать я начал с давних детских лет, когда на Балтике красавица „Аврора“ шмаляла в Зимний, выбивая в ем кадет…» В этом, наверное, и состояла победоносная поступь Великой Октябрьской революции. В столице лупили по Зимнему дворцу из шестидюймовки, а в провинции, соответственно, вдвое меньшим калибром – по кафешкам. Думаю иногда: если бы кофе от природы был не черным, а красным – спасло бы это его от пролетарского гнева?

Хотя – с другой стороны, говорят, что в Ереване в многочисленных кафе не просто варят хороший кофе по-турецки, а еще и соревнуются друг перед другом – у кого вкуснее. Оттого женская половина Еревана беспрепятственно предается любимому делу: гаданию на кофейной гуще. Удивительнейшая вещь! У них там, в Армении, советскую власть внедрили фактически в то же время, что и у нас, украинцев. Вдобавок отдали туркам священную гору Арарат, но вот уничтожить культуру кофепития и конь-яковарения (а кстати, коньяк варят или гонят?) так и не смогли.

Простите, опять отвлекся. Итак, как сейчас помню, был день, такой себе день. Точь-в-точь, как в «Записках сумасшедшего» Н. В. Гоголя – без числа, черт знает, что за день. На работе дел для меня не нашлось, зато накатила очередная волна укрепления трудовой дисциплины. Кроме уже привычных журналов регистрации «Прибыл-убыл» и традиционных утренне-вечерних засад кадровиков в кустах у главного входа, на сей раз завели еще и так называемый «Реестр внутренних командировок». В нем надлежало фиксировать все свои перемещения из редакционного корпуса в аппаратно-студийный, а особенно кратковременные вылазки за проходную. Наши начальники прекрасно понимали, что журналистика не высиживается за казенным столом, а редакция – это вам не бухгалтерия, однако и они терпели, и нам терпеть велели.


В тот день мое личное терпение лопнуло. Я написал в этом притыренном реестре: «Ушел на три буквы», поставил точное до минуты время убытия, расписался и выпал на Крещатик. Конкретно – на второй этаж «Диеты», то есть диетического гастронома, где кофе еще подавали, но пить уже, кажется, приходилось стоя. Однако, там как раз «выбросили» киевские торты фабрики Карла Маркса (заметьте, не хлебозавода номер четыре!), и сотни озверевших людей с тупой обреченностью штурмовали кондитерский отдел в надежде добыть это маленькое сладкое счастье простого советского гражданина. О том, чтобы прорваться через эту обезумевшую толпу в уголок с кофеваркой, не приходилось и мечтать.

В «Кулинарии» устроили внеочередной санитарный день. Пока одна-единственная бабуля-уборщица лениво возила грязной тряпкой по полу, персонал разбился на группы по интересам и оживленно сплетничал.

В гостинице «Днепр» кормили комплексным завтраком какую-то многочисленную делегацию представителей областного звена. Поэтому дверь изнутри заперли не только на ключ, но и на швабру. Оставалось идти в подземный переход. Там клиентов было чуть поменьше, чем в «Диете», зато настроение царило приблизительно такое же. Новая буфетчица, сосланная в наше подземелье из ресторана «Динамо» за какие-то там прегрешения, брезгливо швыряла страждущим недомытые чашки с недоваренным кофе. Страждущие срывали зло на ней и друг на друге.

Я рассматривал весь этот кавардак, а сам думал: успела ли наша старшая кадровичка (бывший майор НКВД) забрать «реестр внутренних командировок», а если забрала, то вчиталась ли в графу «Цель командировки» или просто свела баланс наличия и отсутствия персонала.

– Ты прав на все сто процентов, мой друг Горацио, – послышался сзади знакомый голос, – в мире есть еще немало такого, что и не снилось нашим мудрецам.

Единственным из моих знакомых, кто стал бы цитировать Шекспира в подземном переходе в одиннадцатом часу утра, был Алексей Сирота, старший инспектор Киевского уголовного розыска, мой друг и тоже большой любитель кофе. Ситуацию он оценил профессионально:

– Была бы сегодня Тамара, разжились бы на пару чашек вне очереди. А эта даже стрихнин налево не отпустит, заставит выстоять. Ты в «Днепре» уже был?

– Повсюду был. В «Днепре» спецобслуживание, в «Кулинарии» санитарный день, в «Диете» провинция киевские торты хапает.

– А говорят, что в бульонной напротив метро снова варят?

– Варят, пробовал, имеет запах и вкус мочи из соседнего общественного туалета.

– Ситуация, – согласился Алексей. – А на работе у тебя что?…

– Укрепление трудовой дисциплины. Кадровики даже в клозеты заскакивают, чтобы проверить, или мы там, или уже где-то просочились. Слушай, а у вас «Реестр внутренних командировок» есть?

– В обязательном порядке! Как только получаем информацию касательно выявления очередного неопознанного трупа мужского пола, так сразу смотрим в этот реестр – не наш ли сотрудник случайно выбрался в эти края по служебной надобности. Ладно! Считай, что ты меня уговорил. Пошли ко мне домой, выпьем по-человечески. А на работу позвони и скажи, что тебя задержали как свидетеля дорожно-транспортного происшествия. Справку я тебе дам. Пускай ее кадровики у себя на стенку повесят – под стекло.

Я умышленно пересказываю во всех деталях события того утра. Они никоим образом не связаны с последующим рассказом моего друга Сироты. Но я хочу, чтобы молодые читатели поняли, как сложно было в те далекие советские времена двум нормальным взрослым людям спокойно посидеть и посудачить часок – другой за кофе, в тепле и уюте. Возможно, именно вот такие бытовые мелочи, а не стремление к высоким идеалам, со временем накапливались, чтобы, в конце концов, пробудить в головах людей мысль, что дальше так жить нельзя.

Алексей с мамой занимали двухкомнатную квартиру в старом дореволюционном «доходном» доме, почти в центре Киева. Это сооружение пережило немало потрясений и катаклизмов. Его несколько раз перестраивали. Сначала из роскошных квартир сделали коммуналки, затем коммуналки перепланировали в отдельные квартиры со стандартным



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация