А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Варяги и ворюги
Юлий Анатольевич Дубов


Наивный американец приезжает в Россию, чтобы помочь в защите прав человека, а заодно узнать о судьбе колчаковских денег, которые ныне, будучи найдены, могут обернуться многими миллионами долларов. Поиск давно пропавших купюр приводит его в далекую Кандымскую зону, где сидят совсем не наивные люди. Они давно приватизировали свою зону, они знают, что стало с деньгами, и на свой лад знакомят американца с великим принципом, на котором стоит не только зона, но и вся Россия: «Делиться надо!».





Юлий Дубов

Варяги и ворюги


В лагере убивает большая пайка, а не маленькая.

    Варлам Шаламов. «Заговор юристов»




Благодарности


Всем спасибо.

Издательству «Вагриус» и тем, кто прочел «Большую пайку», – спасибо. Я вас всех очень люблю.

Мою жену Ольгу, первую и самую взыскательную читательницу, – люблю. Родным и друзьям, переживающим нашу вынужденную эмиграцию дома, в России, – благодарность и низкий поклон.

Держитесь, ребята!

Великолепной ученой женщине Ире Шикановой, рассказавшей мне потрясающую историю о колчаковых деньгах и снабдившей необходимым для работы историческим материалом, – огромное спасибо.

Отдельно хочу сказать об ушедшем от нас замечательном русском писателе Юрии Давыдове. Мы были знакомы, встречались, много выпивали, и именно он принес мне папку с документами Вятлага. Если бы не Юрий Владимирович, «Варягов» бы не было.

И еще несколько слов про Виталия Бабенко. Он прочитал первый вариант рукописи и совершенно неожиданно для меня произнес: «плутовской роман». Я начал вспоминать известные мне плутовские романы. «История Жиль Блаза из Сантальяны». «Двенадцать стульев». «Прогулки с Владимиром Путиным». Ничего не понял, но на всякий случай переписал финал. Плутовского романа все равно не получилось.

Виталик! За то, что получилось, – спасибо.

Юлий Дубов




Короткое предисловие


Я человек ленивый и нисколько не стыжусь в этом признаваться, поскольку всегда считал, что любая целенаправленная деятельность привносит в жизнь ненужную суету, а потому бесполезна. Сказано же в Евангелии от Матфея:



«Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?»


Но чем старше я становился, тем отчетливее понимал, что целенаправленная деятельность не просто бесполезна, а еще и вредна.

Когда-то я написал книжку «Большая пайка», отнес ее в издательство и еще дал почитать родным и друзьям. Все немедленно начали советовать мне изменить название. Слово «пайка», дескать, взято из лексикона зоны, лагерные ассоциации всем осточертели, продвинутой молодежи слово «пайка» в первоначальном значении незнакомо, и ни на один иностранный язык оно не переводится.

А и черт бы с ним – с иностранным языком! Название я не изменил.

Это странное словосочетание позаимствовано мной из знаменитого закона, сформулированного в свое время Варламом Шаламовым и открытого эмпирически, в ходе наблюдений за окружавшей его действительностью. Закон этот изложен на предыдущей странице, и я очень рекомендую с ним еще раз ознакомиться. Он как раз и означает, что ежели кому-то вдруг втемяшилось превратить меньшее в большее, то есть совершить целенаправленное деяние, то следует ожидать неприятностей. Поскольку наблюдения за действительностью, окружавшей меня, убедительно подтверждали, что закон Шаламова продолжает работать, я испытал некоторое потрясение, послужившее исходным толчком для написания «Большой пайки».

При этом я прекрасно понимал, что у любого сколь угодно общего закона есть своя область применимости, за пределами которой он перестает быть справедливым.

Именно поэтому мне захотелось сделать еще один шаг и попытаться хотя бы приблизительно очертить область действия шаламовского закона. Некоторым образом, Территорию Закона.

Так появилась на свет предлагаемая вашему вниманию история про великую и обильную Кандымскую зону.

Она – эта зона – и есть самый главный персонаж. А вовсе не Адриан Тредиллиан Диц.

Юлий Дубов




Глава 1

Происхождение героя


Он считал себя стопроцентным американцем. И, безусловно, был им. Звали его Адриан (почти по-русски) Тредиллиан (с ударением на втором слоге) Диц (родовая фамилия почтенной семьи).

Дед его, Адольф Диц, появился в Штатах еще до Первой мировой, году эдак в девятьсот шестом или седьмом. И был дедушка Адольф в то далекое время сопливым и орущим свертком, вывезенным из морозной России, с берегов широкой русской реки Волги, из фамильных семейных угодий, на которых немцев расселила русская царица Екатерина Великая. А может, кто другой расселил. Но запомнилась именно Екатерина.

Русско-немецкая семья Дицев была велика и обильна. И был в ней порядок, чего нельзя сказать про окружавшую их державу Российскую. В державе порядка не было. Отсутствие порядка в державе привело к тому, что взбунтовавшееся в пятом году крестьянство все вокруг пожгло и пограбило. В том числе и немецких хуторян.

В результате среди многочисленных Дицев обнаружилось несогласие. Младший брат Иоганн возглавил тех, кто остался восстанавливать порушенное хозяйство, а старший – тоже, кстати говоря, Адольф, прадед Адриана, – забрал жену и младенца и подался за океан.

Здесь, пожалуй, надо упомянуть, что в семействе Дицев с незапамятных времен старшего сына всегда называли Адольфом. Так же назвали и отца Адриана Тредиллиана. Так же должны были назвать и самого Адриана Тредиллиана, родившегося в тысяча девятьсот семидесятом. Но папа Адольф, хоть и не воевавший, но знакомый по кино и книгам с художествами своего печально известного тезки, эту семейную традицию поломал.

Поэтому получился Адриан. А второе имя – Тредиллиан – досталось ему от матушки, тоже стопроцентной американки, в семье которой это странное и с трудом произносимое звукосочетание кочевало из поколения в поколение.

Традиции – штука великая. Сильная вещь. Их в семье Дицев было несколько.

Первым делом, в семье Дицев принято было, помимо английского, в совершенстве владеть языками первой исторической и второй обретенной родин. Поэтому ежевечерне, по часу, не менее, в семье разговаривали исключительно по-русски, а по воскресеньям – исключительно по-немецки. Кроме того, самый старый и давно уже скончавшийся от болезней прадед Адольф завещал и передал всем своим настоящим и будущим потомкам неистребимую любовь к свободе, гуманизму и всяческим правам человека.

Сам он начинал свою американскую жизнь с работы на ферме в Оклахоме. Но с сельским хозяйством у него не заладилось, он перебрался в город и устроился клерком в компанию «Юнайтед Принтерс», печатавшую бланки всяческих ценных бумаг. На службе продвинулся, стал в компании фигурой заметной и году эдак в двадцать третьем даже смог пристроить туда очередного Адольфа, деда Адриана. Того самого, которого он вывез из далекой России. Дед Адольф по службе тоже продвинулся и стал в «Юнайтед Принтерс» начальником архивной службы. Его сын, папа Адольф, в «Юнайтед Принтерс» уже не пошел, занялся бизнесом самостоятельно, раскрутил основанный дедом торговый дом и серьезно поднялся. Он же, руководствуясь воспоминаниями об активной жизненной позиции отца и деда и желая облагодетельствовать угнетенное человечество, и основал фонд защиты свободомыслия. Фонд этот существовал исключительно на средства торгового дома Дицев и числил в своих активах много славных дел. Как то: издание «Черной Книги», посвященной кровавым событиям в Венгрии в пятьдесят шестом, материальную поддержку отдельных кубинских эмигрантов, не ужившихся с Фиделем Кастро, разоблачение кровавых безобразий на Гаити. И так далее. Не бог весть что, но времени отнимало много.

Теперь папе Адольфу было уже довольно много лет. На покой он вовсе не собирался, но возраст давал знать о себе, и морока с необдуманно затеянным правозащитным движением была для него явно лишней. Поэтому он и решил передать руководство фондом сыну Адриану Тредиллиану, который имел гуманитарное образование и вполне соответствовал высокой цели.

Это ничего, если в дальнейшем я буду Адриана Тредиллиана называть просто Адрианом? Во-первых, мне так удобнее. Во-вторых, вы все равно понимаете, кого я имею в виду. А кроме того, ему уже без разницы.

Знаете, до чего додумался Адриан?

Он где-то прочел, что в далекой России, которую великий президент Рейган назвал в свое время империей зла, ускоренными темпами развиваются демократические процессы и светлые силы свободы одерживают победу за победой над мрачным наследием прошлого. А где же должен быть истинный борец за права человека, как не на переднем крае этой самой борьбы?

Тут надо вот о чем сказать. Папа Адольф хоть и вполне искренне боролся за свободу, но предпочитал делать это на расстоянии. Чтобы издать «Черную Книгу», вовсе не обязательно лезть под советские танки на площадях Будапешта. Да и разоблачать безобразия диктатора Дювалье как-то сподручнее на приличном от его головорезов расстоянии. Поэтому первоначально идея Адриана его не обрадовала. А потом он поразмыслил и неожиданно согласился. Совсем не потому, что пересмотрел тактику защиты прав человека. А потому, что был у папы Адольфа в России некий неоформленный интерес, уже несколько лет не дававший ему спать спокойно. Интерес этот требовал, чтобы на месте оказался надежный человек, разузнал все, а при необходимости и предпринял соответствующие шаги. Под прикрытием фонда защиты свободомыслия очень даже может получиться.

Про интерес этот папа Адольф сыну решил до поры не говорить, но благословение на поездку дал.

Адриан выключил компьютер и стал собираться в дорогу.




Глава 2

Чем нехороша Караганда


Вам никогда не приходило в голову задуматься над тем, что же, на самом деле, помнят дети. Это очень непростой вопрос. Попробуйте-ка вернуть воспоминания, которые были у вас года эдак в два… три… четыре… Что можно помнить в три года? Мокрую постель, за что уже бывает смертельно стыдно. Узловатые корни сосен под ногами, противный писк комаров, врезающиеся веревки гамака, набитую шишку, теплые руки матери, запах ее подушки, когда просыпаешься после непонятного ночного кошмара. Но это не все. Есть что-то, о чем пытаешься спросить у взрослых, не научившись еще как следует выговаривать слова, а взрослые не понимают и отправляют тебя поиграть в мяч или же снисходительно ставят на место раскатившиеся по полянке кегли, запускают в правильном направлении желтый деревянный шар и, ласково проведя по голове, возвращаются к своим взрослым разговорам, к пиву или клубнике, поглощаемой с топленым молоком, от которого тошнит хуже, чем от пенок. И ты остаешься один, и вопрос повисает в воздухе, а потом уходит куда-то далеко и уже не возвращается обратно, и ты теряешь что-то тайное, невероятно ценное, что живет на свете только благодаря тебе и только до тех пор, пока ты это помнишь.

Взрослые тоже это теряют, потому что они заняты своими взрослыми делами, и копошащаяся у их ног детская жизнь воспринимается ими как их далекое будущее, а вовсе не как их прошлое.

Сейчас попытаюсь объяснить, что я имею в виду.

Есть один вопрос, который я в свое время пробовал задать родителям. Ответа я, понятное дело, практически не получил и забыл бы про вопрос, как забыл про многое другое, если бы в ту ночь мама не взяла меня к себе в постель, потому что мне привиделась во сне очередная мохнатая гадость на перепончатых лапах. Я не успел уснуть до того, как прибежала разбуженная шумом бабушка, но лежал тихо и слышал, как они переговариваются шепотом.

Вопрос был странный. Уже несколько дней я видел картинку – будто я стою на лестнице у заляпанного чем-то белым окна и мну в руке что-то зеленое, неприятно пахнущее и мягкое, прилипающее к пальцам. А рядом – я это чувствовал, но не видел – стоит какая-то тетя и говорит мне: «Это лепин, лепин, тебе нравится?»

– Что такое лепин? – спрашивал я у мамы за ужином, языком выталкивая изо рта противную манную кашу. – Что такое лепин?

– Глупость какая, – отвечала мне мама, возвращая кашу на место. – Ешь, как следует.

Но я не унимался. Я пытался рассказать маме про замазанное краской окно, про темную лестницу, про тетю и про странный запах, я помнил все это и хотел услышать ответ, но получал лишь ложку с комковатой белой массой, которая скапливалась у меня во рту и от которой меня в конце концов стошнило, после чего я был отправлен спать. Вот тогда-то мне и приснилось мохнатое на лапах.

– Ты ему чаю на ночь дала? – строго спросила бабушка. – С сахаром? Или так и отправила?

– Ты ведь знаешь, – ответила мама, поправляя сползшее с моего плеча одеяло. – После шести часов мы ему пить не даем. Чего ж спрашиваешь?

Бабушка молча постояла рядом, и я видел сквозь ресницы, как она перебирает темными потрескавшимися от копания в земле пальцами перед ночной рубашки.

– Хоть бы поговорила с ним о чем, – сказала она наконец. – Или ты думаешь, что самое главное – это покормить? О чем он тебя спрашивал, пока ты ему ложку пихала?

– Господи! – Мама перестала меня укутывать и залезла под одеяло. – Иди спать наконец! Очередное словечко придумал. Спрашивал, что такое лепин. Откуда я знаю!

Я вдруг перестал видеть бабушку. Наверное, она села к нам с мамой на кровать, потому что кровать нагнулась и заскрипела.

– Как ты сказала? – спросила бабушка странным и не своим голосом. – Как? Лепин?

– Лепин, лепин, – ответила мама, просовывая левую руку под подушку и подтягивая меня к себе. – А что?

– А ты не помнишь?

Наверное, мама вспомнила, потому что перестала меня обнимать и поднялась на локте.

– Тетя Надя?

– Да, – сказала бабушка. – Тетя Надя. Она же тебе первую коробку пластилина подарила. И учила лепить, тогда, в Караганде… Помнишь, как ты его называла лепином? Зачем ты ребенку про это рассказываешь? Хочешь, чтобы вся улица знала?

Потом они долго говорили шепотом, мама вроде бы оправдывалась в чем-то, я устал слушать и заснул, а проснулся, когда мамы рядом уже не было. Солнце вовсю горело на дощатой стене, пробив себе путь сквозь кружевные занавески. Историю про неизвестную мне тетю Надю, обучавшую когда-то маму обращаться с пластилином, я благополучно забыл



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация