А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чудовище
Танит Ли


Рассказы


Танит Ли

Чудовище








Страна была охвачена смутой, из Города Тысячи Куполов на Вольный Север бежали люди, объявленные вне закона.

– Как нас там примут? – спрашивали они друг друга. Усталые, скакали изгнанники на закат по зеленой от виноградных лоз провинции и видели впереди город с изящными старыми домами и наклонными стенами. В желтом свете зари страна казалась мирной. Но они знали, что это впечатление обманчиво.

– Мы несем с собой тревогу и беду. Если жители этих мест выслушают нас и придут на помощь, их тоже ожидает война…

Но недаром Маристар была вольной северянкой. Она знала, чем живет ее страна, знала, что к югу, из столицы, расползается смерть…

Один из городов Север-1 отворил ворота и гостеприимно принял беженцев, дал им пищу и вино. Горожане запалили лампады и дали несчастным возможность высказать все, что накопилось в их разбитых и опаленных гневом сердцах.

В последние годы Город Тысячи Куполов изменился к худшему – что случилось, то случилось. Север не понаслышке знал, что такое безумие мятежа. Граждане презрели закон и отступились от религии. Теперь они добывали хлеб свой жестокостью и подлостью и возвели в ранг добродетелей грязь, лохмотья, безобразие, ибо им сказали, что все вещи созданы равными, а следовательно, и люди должны быть равными, никто не может быть лучше, чем другой, ничто не смеет противоречить замыслу природы… Поскольку уродство стало фетишем, к нему время от времени стремились привлечь внимание – например, украшая его каким-нибудь извращенным способом.

Днем на башнях сидели, нахохлясь, вороны, а ночами по улицам текли живые реки из разжиревших на мертвечине крыс. Метрополия теперь поклонялась новой богине, непрестанно требовавшей все новых жертв. Обо всем этом изгнанники поведали в городе вольной северянки, стоя на площади, освещенной многочисленными светильниками. Собралась огромная толпа, люди теснились в окнах и на балконах, и на крышах молчаливо и сочувственно внимали горожане. Даже звезды глядели вниз.

– Целый год мы сражались, – говорил тот, кому беглецы доверили вести рассказ. – Прибегали к законным методам, все еще признаваемым в столице… Мы не брезговали и заговорами, и ударами из-за угла. Мы стремились вернуть в наш проклятый небесами город толику здравомыслия, толику справедливости. Но проиграли и были вынуждены бежать из страха за свою жизнь. – При этих словах он закрыл лицо руками и заплакал, а толпа зароптала.

Слово взял другой изгнанник. Он заявил, что столицей ныне правят иноземные правители-марионетки, они упиваются властью, но избегают сути самого этого слова – власть. Конечно же, они твердят, что и сами равны всем остальным. Они – злобные безумцы, колдуны. Но они сумели зачаровать все живое в городе, и людей, и зверей, и птиц. Они подчиняют своей воле мужчин и женщин, и крысы готовы растерзать в клочья любого, на кого они укажут. Вороны служат им шпионами.

– По милости этих безжалостных чудовищ нам пришлось бросить на произвол судьбы товарищей, томившихся в черных речных казематах. Друзья нас предупредили о грозящей опасности, и мы скрылись, а им пришлось взойти на эшафот вместо нас.

А затем изгнанники заговорили об армиях, восставших на Севере, о походе на засевший в городе подлый сброд. Любой ценой необходимо разгромить его и свергнуть гнусных магов, положить конец царству террора.

Пусть те, кто правит в столице, – волшебники, но они – смертны. Их можно убивать.

Беглецы упомянули некоторых тиранов, и хотя вольные северяне уже слышали многие из этих имен, они с содроганиями внимали несчастным. Особенно их возмутил рассказ о злодействах некоего Чаквоха, чья дурная слава давно разлетелась по всему свету. Говорили, что даже его письмена и речь насыщены ядом. Прочтешь написанное им – ослепнешь. Злоба, сосредоточенная в его голосе, способна была убить или свести с ума. Многие годы Чаквох страдал от страшной болезни, от него за версту веяло смрадом. Но куда опаснее была зараза, содержащаяся в его слюне. Возможно, слюна, вернее, живущие в ней паразиты, подпитывали недуг, но не решались покончить с Чаквохом.

Незадолго до полуночи умолк последний измученный рассказчик, и тогда зашумела толпа. Вольные северяне потрясали кулаками и клялись не дать беглецов в обиду. Из толпы выскочили пылкие молодые провинциалы.

– Мы будем вашей армией! Мы пойдем с вами! Мы не пустим в нашу страну гнус, пожравший Город Тысячи Куполов! Но как справиться с этой напастью? Скажите, что от нас требуется?

После этого были зажжены новые светильники и початы новые бутылки вина. Предстоящую кампанию следовало обсудить. А когда в небе забрезжил рассвет, изгнанник, тот самый, что плакал, сказал сидевшему рядом горожанину:

– Друг мой, ты не знаешь, что это за молодая женщина минуту назад стояла вон на том балконе? Сначала за ее спиной был высокий мужчина в белом, но он ушел, и с ней остался только старый слуга. Ее красота несравненна, увидишь – запомнишь на всю жизнь.

– Судя по твоему описанию, это Маристар, – ответил горожанин.

– Наверное, она притомилась и пошла домой отдохнуть, – проговорил беглец. Мысли его отвлеклись от справедливой войны, но вряд ли можно строго судить его за это – вольная северянка Маристар была настоящая красавица.

Но тут в сердце изгнанника вернулись боль, гнев и надежда, и он забыл о женщине с балкона.

Маристар, вольная северянка… Она была красавицей, это правда. Кожа белая, как дорогой лучистый мрамор. Темные лоснящиеся волосы. Черные сияющие глаза, чей взор, казалось, навсегда устремлен в дальние дали. Многие достойные женихи предлагали ей руку и сердце, но она не желала расставаться с отцом. Она ушла с площади в свой старый дом и уселась у окна, залитого рассветным багрянцем и написала отцу:

«Прости меня. Настало время исполнить мой долг. Молодые мужчины будут сражаться, они создадут армию, которую враги разглядят издали и на которую обрушится вся мощь Города Тысячи Куполов. Но я – женщина, и в одиночку мне удастся пройти незамеченной”.

Она была скромна. Когда она шла по улицам, все оборачивались и смотрели ей вслед. Как раз этим утром, когда Маристар возвращалась домой, с крыльца соседней церкви ее провожал взором высокий мужчина в белом.

Маристар была не только красавицей, но и провидицей. Она видела очень далеко. Пока ораторы изливали кипучий гнев, она внимала тихому голосу своей души. “Они сразятся с волшебниками, – думала Маристар. – Что, если колдуны еще до решающей битвы отправятся в мир иной? Тогда у нас будут реальные шансы победить”.

Она выбрала своей жертвой Чаквоха, самого злобного мага, по прозвищу Зверь, и самого, возможно, могущественного из великих тиранов, покоривших Город Тысячи Куполов. Она увидела внутренним взором его подлые деяния, о которых с таким негодованием поведали изгнанники. А еще увидела себя. Себя, такую красивую и чистую, рядом с ним, чудовищем, источающим яд. Абсолютные противоположности, как полюса магнита. Не потому ли их притягивает друг к другу?

Другая бы на ее месте гляделась в зеркало и гордилась собой, но провидица Маристар, сколько себя помнила, недоумевала. Зато теперь поняла все сразу. Она – чистый сверкающий меч, выкованный для одного-единственного смертоносного удара.

Поэтому она рано утром покинула отчий дом и город, где прожила всю жизнь, и зеленую от виноградников провинцию. Она направилась на юг и добралась до ближайшего города, оттуда – до следующего… В конце концов она села на видавшую виды черную колесницу, и та разбитыми дорогами повезла ее в Город Тысячи Куполов.

На Маристар был неопрятный народ простолюдинки, распущенные и нечесаные волосы доставали до талии по последней столичной моде. Иногда горожанки вплетали в волосы кроваво-красный цветок, проколотый крошечным стилетом.

Когда повозка приблизилась к городу, Маристар увидела на холмах признаки беды – выжженные и усеянные трупами поля, деревья, с чьих ветвей свисали на ярких лентах черепа, высокие, украшенные гирляндами виселицы из витого железа; на них покачивались казненные. Раз или два пастухи перегоняли отару через дорогу, и колесница останавливалась. Девушки-пастушки носили за поясами пистолеты, а одна держала в руках длинную пику с аляповатой ухмыляющейся маской вместо флюгера. Девицы тоже злобно ухмылялись, даже овцы выглядели непривычно: безобидные животные сменили свой окрас на алый и охряный, их зубы удлинились и заострились. Они не блеяли, а хрипели, булькали горлом и кашляли. Создавалось впечатление, будто они с трудом осваивают человеческую речь.

У городской стены Маристар оказалась на закате. В меркнущем небе увидела тысячи черных куполов, бесчисленные огни и столбы дыма, поднимающиеся над адскими котлами. Куда она попала? Здесь еще хуже, чем рассказывали беглецы. Но Маристар не дрогнула. Она сознавала свою задачу, свое предназначение; она даже понимала, какая кара ее ждет. Она смирилась с неизбежным, и страх был над нею уже не властен.

У городских ворот в повозку заглянули люди с гнилыми зубами. Они велели Маристар выйти. Одному из привратников недоставало глаза, зато он носил повязку с надписью: “Гляди! Я потерял око”. Буквы были вышиты из драгоценного бисера.

– Сестра, зачем ты приехала в наш город? В столице все вещи и люди считались равными. Жители называли друг друга братьями и сестрами, любое иное обращение каралось законом. Привратники были из Гвардии Братства, на лохмотьях они носили кроваво-красную эмблему богини Разума.

– Я приехала, чтобы примкнуть к славным вольным женщинам вашего города, – спокойно молвила Маристар.

Такой ответ пришелся гвардейцам по сердцу. Произвела впечатление и яркая внешность гостьи, хотя обычно красота вызывала у них презрение.

– У тебя гладкие руки, – сказал один из привратников. – Белые, чистые, мягкие, как лебяжий пух.

– Служа Чаквоху, я получу шрамы и прочие знаки чести, – пообещала Маристар. – Я прибыла, чтобы предложить ему себя целиком, ибо даже в безвестном городишке, где я родилась, слова его звенят набатом. Я теперь рабыня Чаквоха и скоро припаду к его священным стопам.

Этим она окончательно расположила к себе гвардейцев. Ее пропустили беспрепятственно и даже угостили на прощание мутным, убийственным на вкус коньяком. Очевидно, имя Чаквоха здесь приравнивалось к охранной грамоте. Никто не рисковал посягнуть на его имущество.

Маристар неторопливо шагала по улице. В узкие переулки она не сворачивала – оттуда доносились горловое бульканье и кашель и под фонарями рубиново отсвечивала шерсть. Мимо девушки не раз проносились колесницы, из домов до нее доносились пьяные возгласы. Высокие, прежде величественные здания выглядели жалко, куца ни глянь – следы междуусобицы, терзавшей город с самого начала перемен. В стенах зияли огромные бреши, оконные стекла были разбиты, двери раскрыты настежь. Их обитатели уже ни от кого не таились. И жилища их выглядели убого. Повсюду шли склоки, дебоши, даже потасовки…

По тротуарам фланировали стройные и обрюзгшие проститутки. Из их шевелюр, похожих на вороньи гнезда, торчали перья и ножи. Встречались шайки мужчин, некоторые хватали Маристар, но она с такой уверенностью произносила имя Чаквоха, что ее тотчас отпускали. Потом к ней прицепился горбун с одним плечом выше другого. Зловонные лохмотья на его задранном плече были украшены драгоценным бисером. Услышав, что Маристар идет служить Чаквоху, горбун рассмеялся и сказал:

– Я тоже оказываю услуги этому могущественному брату.

На одной из улиц Маристар увидела шеренги восковых фигур. Это были посмертные изображения многочисленных жертв городских головорезов и палачей. Было и несколько статуй богини Разума.

Маристар не дрогнула.

Она пришла на площадь, где вовсю искрила, чадила кузница, и сказала кузнецу, что хочет купить нож.

– Ты посмотри, что я тут плавлю, – проговорил он. – Это церковный колокол и чаши для святой воды. Из них я отолью пушечные ядра и мечи. Гляди, вот этим ножом даже паучка можно выпотрошить… Что и с тобою случится, ежели нарушишь закон. Не иначе ты, красотка, затеяла перерезать горло сопернице. Угадал?

– Нет, – ответила Маристар. – Мне нужен нож, чтобы служить Чаквоху.

Дерзость тотчас сменилась угодливостью. Кузнец дал нож и отказался от денег.

Маристар прошла по каменному мосту над городской рекой. Все статуи, некогда украшавшие мост, теперь лежали грудами щебня. Перебраться через них было нелегко. В дни праздников мосты бывали почти непроходимы – на них сваливали трупы. В черной реке иногда всплывали к поверхности рыбы. Иные из рыбин на мертвечине росли как тесто на дрожжах, размером они были с собаку, а их бледные глаза светились, словно поганки в ночи.

У реки возвышалась городская тюрьма с узкими бледными глазницами окон, похожих на очи чудовищных рыб. Тюрьма уставилась во тьму, словно искали добычу. Но и она не испугала Маристар.

Девушка не замедляла поступи, пока за мостом ей не преградил путь высокий мужчина в белом. Впрочем, он тотчас сошел с дороги и исчез. Потом Маристар шагала по длинной неосвещенной набережной, слушая шорохи и писк крыс, иногда замечая блеск голодных хищных глаз. Но и здесь достаточно было прошептать:

– Чаквох.

Она знала, что и крысы ее не тронут.

Не было необходимости расспрашивать прохожих – заблудиться Маристар не могла. Изгнанники подробно описали обитель колдунов. Она легко нашла дом Чаквоха. Высоченный, он грозно нависал над обветшалыми соседними зданиями, где жили только суетливые крысы. Над непропорционально большими для этого строения дымовыми трубами вился пар, растекался в беззвездной ночи. Тускло сияло лишь одно оконце под самой кровлей. “Должно быть, это его рабочий кабинет или лаборатория”, – предположила Маристар. Но и здесь она не дрогнула.

Девушка постучала в дверь. Молотком служила отсеченная человеческая рука. Нет, не настоящая, выточенная из белого камня.

На стук откликнулась стонами и криками добрая сотня голосов. К ногам Маристар проскользнула огромная, со спаниеля, крыса и обратилась к девушке на языке людей. Однако произношение крысы было ужасным.

– Чего надо? –



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация