А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Первая и единственная
Георгий Марчик


Маленькая золотая штучка



Георгий Марчик

Первая и единственная


На столе передо мной лежит разорванная пополам, помятая, слегка пожелтевшая фотография размером с сигаретную пачку. С лукавой улыбкой смотрит на меня с нее юная девушка в белой летней блузочке. Она словно хочет сказать мне что-то. На обороте фотографии аккуратно выведены слова: «Помни копию, храни оригинал». Когда-то меня слегка раздосадовала и даже обидела эта надпись. Я ждал более сердечного посвящения. Кроме того, мне был не совсем понятен смысл этой фразы: «Помни копию…» Кто в данном случае копия? А кто оригинал? Она или фотография?

Фотографию эту Валя подарила мне на выпускном вечере. С первого класса мы сидели с ней за одной партой. Я любил ее. Старый прекрасный сон. Он промелькнул как один светлый миг, как солнечный блик на воде. Белоствольная березка за окном поезда. Соскользнувший с дерева сухой лист в пору золотой осени. Какой след от них остается? В сердце? В памяти? В жизни?

Эту фотографию разорвала на две части и смяла она сама. Но это уж потом, спустя много лет. Я любил ее, но не понимал, что люблю. Я тогда ничего не понимал. Был глуп и самонадеян, как молодой петушок. Признаться даже себе в том, что я люблю ее, было свыше моих сил. Любить ее, обыкновенную девчонку? С какой радости? За что? Слишком я привык к ней, знал, как свои пять пальцев.

День и ночь готовится к урокам, потом сидит, руки между сжатых колен и дрожит от страха словно крольчиха, поднятая за уши. Боится, что ее вызовут. А вызовут, краснеет, бледнеет, запинается. Кто-то назвал это повышенным чувством ответственности. Всегда о ком-то заботится, кому-то помогает, за кого-то переживает. О себе бы больше думала. А то ходит в одном и том же платьице и кофточке. Девчонки модничают, а ей хоть бы что. Смеется: «А мне лишь бы чисто было и аккуратно».

Она, конечно, догадывалась, знала, что я ее люблю. Иной раз посмотрит так удивленно, даже с упреком – мол, ну что же ты, Гена? Это меня, конечно, бесило. И я старался какой-нибудь выходкой доказать, что мне на нее плевать. Она могла заплакать, но никогда ни в чем не упрекнула.

На выпускном вечере – шумном, бестолковом – все были охвачены телячьим восторгом – я тоже был в каком-то горячечном настроении – к тому же выпил два стакана вина – она подошла ко мне – веселая, с пылающими щеками, возбужденными глазами, взяла за руку, увлекла за собой: «Пойдем!» Рука ее, сухая и теплая, подрагивала – из нее словно било током. Мы вышли из зала, спустились этажом ниже, подошли в коридоре к окну. Я стоял и, как мне казалось, насмешливо улыбался.

В лунном свете она стояла передо мной словно березка, трепещущая каждым своим серебристым листом. Мы помолчали, потом достала из сумочки, то ли из книги – сейчас уже не помню – и протянула мне маленькую фотографию: «Это тебе. На память». Я нерешительно взял фотографию, и тут она вдруг поцеловала меня в губы. У нее были теплые, мягкие, ласковые губы. От неожиданности я опешил. Она улыбнулась: «И это на память». Повернулась и убежала. А я стоял еще некоторое время, разглядывая фотографию. Потом пробормотал: «Ну, вот еще выдумала» и вернулся в зал.

Вот и все, что можно сказать о наших отношениях. И все-таки отношения были. Без поступков и даже без слов. Без, если так можно сказать, внешней формы. Из нее в меня словно переливалась теплота жизни, благородство. Но во мне жило два «я» – один грубоватый, самонадеянный и самовлюбленный позер, фанфарон, живущий в каком-то условном, выдуманном «красивом» мире, второй, второй, по моим тогдашним понятиям слюнтяй, тюха-матюха. Первый грубо и бесцеремонно подавлял второго, не давал ему выпрямиться, проявить себя.

Я хотел казаться кем-то значительным, корчил из себя аристократа. А какие они, аристократы, представлял очень приблизительно. В основном по фильмам. Вот и манерничал. Главным было пустить пыль в глаза. Красиво одеться, красиво пройтись по улице, красиво подъехать к кафе на такси, красиво посидеть в ресторане.

Поза убивает живое, настоящее. Начинаешь не жить, а позировать. Все делаешь для виду. Даже девушку выбираешь с таким расчетом, как она будет смотреться. Чтобы не ударить в грязь лицом перед такими же шалопаями, как сам.

Из школы мы разлетелись, кто куда. Школа подвела черту под нашим детством. Все, что осталось за этой чертой казалось мне не настоящим, не всамделишным, а было каким-то подготовительным этапом к взрослой жизни. Я ее понимал так: все тормоза отпущены, живи, как хочешь, ты сам себе хозяин. Главным ощущением была для меня полная раскованность, свобода.

Не имело никакого значения кем работать и где. Лишь бы можно было зашибить и купить фирменную тряпку. Попал я в изоляционный цех завода «Контактор». Обрабатывали в нем текстолит, цемент, асбест, производили разные изоляционные изделия. Там я и познакомился с этим прохвостом Шуркой, в котором нашел своего полного единомышленника. На уме было одно – отработать, принять душ, переодеться и настроиться куда-нибудь. Где можно потусоваться с такими же козлами, как сами. Через год меня призвали в армию. Еще через два года я вернулся на свой завод.

Жить бы мне и жить, как всем нормальным людям. Учиться, заниматься спортом, ходить в кино, встречаться с хорошей девушкой. Но нет, меня тянуло к другому. У меня была установка на «красивую» жизнь. Чтобы все было не так, как у других. Все с выкрутасами. На уме как достать английский блейзер. Такой, чтобы все с катушек от зависти. Или французский пиджак в обтяжку из черного бархата. Рубашечку цвета хаки с погончиками и планкой на груди и буквочками над карманчиком «Ю АС АРМИ». Черта в них этих буквочках. Так нет же. Дайте мне наимоднейшую вещь, а я за нее выложу любую сумму, хоть месяц буду вкалывать. Так и ходил, пижонил – «костюмчик новенький, колесики со скрипом» – на шее брелок – крохотная бритвочка на цепочке, на ногах деревянные сабо, на вельветовых джинсах сзади тоненькая полосочка со словами «Луи Филипп». Мы не то, что вы, дикари неотесанные, эскимосы. Иду, бывало, по улице или ресторану, один черт где, руками загребаю как веслами, грудь вперед, голова по-петушиному вскинута кверху. Никого не замечаю.

Конечно, не отрицаю, есть своя приятность в красивом прожигании жизни. Модно оделся, красиво подъехал на такси к ресторану, красиво сделал заказ, красиво выпил, закусил, потанцевал, рассчитался. Чтобы тебе поклонились, словно ты и впрямь персона. А что дальше? Об этом не думаешь. Живешь одним днем, сейчас, сегодня. От этого и пляшешь. Комариная философия. Насосался и доволен.

… После школы прошло уже несколько лет. Старая любовь была забыта, заросла сорняком как заброшенное кладбище. Я все крутился на карусели удовольствий. Кабаки, тряпки, девчонки. Как в болоте – сверху сочная зеленая травка, цветочки, а внизу черти. Красивая жизнь требует денег. А где их взять? Заработка уже не хватало. Приходилось искать дополнительные доходы: что-то покупать, перепродавать. А тут еще познакомился с одной девицей – художницей, красивой, как Венера Милосская. Только с руками, конечно. Она меня раззадоривала: «Ну, что ты за кавалер? Не можешь подарить своей даме паршивую цепочку». Цепочка, конечно, паршивая, отвечаю, но сделана из чистого золота. И чтобы ее купить надо вкалывать по крайней мере три месяца.

Она пожала своими божественными плечами: «Вот уж не думала, что ты такой скучный. Я же не спрашиваю тебя, где ты возьмешь деньги».

Я подарил ей и цепочку, и сережки, и французские духи. Где я взял деньги, она меня действительно не спросила. А взял я их в «долг» у одного пьяного, в ресторане. В туалете. Потом решил еще раз одолжиться таким же образом у одного симпатичного дяди. Говорю ему: «Вытряхни-ка быстренько свои карманы, а то мне расплатиться не хватает. Да поживей, мне некогда». Дядя заулыбался: «Понимаю. Сейчас. Вот только застегнусь». Застегнулся, вытащил шпалер и на меня: «Добегался, буланчик!» «Я пошутил, говорю. Вы меня не так поняли.» «Ты прав, говорит. Я таких шуток не понимаю».

Вскоре меня судили, и я попал в колонию. Вначале я пробовал в зоне корчить этакого «вора в законе», но потом поохладел, призадумался. Живешь, как на вокзале в ожидании. Только поезд придет за тобой спустя целую вечность.

Стал выходить на работу, старался не нарушать установленных в колонии правил. Послали на «химию», потом попал под амнистию.

Вышел на свободу, насвистывая, мол, а нам все равно. Но, честно говоря, я был напуган. Впрочем преступником в душе я себя никогда и не считал. Подумаешь, взял у пьяного дурака деньги на подарок женщине. Какое же это преступление? Пугала мысль: неужели и я такой же, как все другие в колонии. Лица серые, потухшие глаза. Вспоминать не хочется. Всех этих мужиков, пацанов, блатных, опущенных, с которыми коротал срок. Многие жили без всякой надежды, не впрягались – лишь бы отмазаться. Хотя попадались, конечно, и приличные ребята.

На свой завод возвращаться не захотел. Может потому, что было стыдно встречаться с бывшими товарищами по работе. Не знаю. Устроился на другой завод. Буду откровенен – я вышел на свободу все тем же легкомысленным парнем, хотя и был поколеблен в своем «крэдо». Вскоре меня вновь потянуло на «красивую жизнь», а какая она представления об этом были у меня весьма своеобразные. Мне бы чуть больше подумать о своей судьбе. Чуть серьезней поразмыслить, все взвесить, а потом уж и пошагать вперед. Так нет. О чем долго думать с такой подмоченной репутацией. Все равно, решил я, веры мне больше не будет. Отдамся-ка я на волю волн, авось они куда-нибудь вынесут. Устроился шофером – имел права. Увы, жизнь полна злоключений.

На новом месте я тоже долго не продержался. Не прошло и месяца как ко мне с улыбочкой подкатил один фиксатый. Так у меня сердце и екнуло. Нашли. «Ждать тебя будет сегодня вечером один знакомый там-то и там-то. Придешь?» «Приду»…

А куда деваться? Надо идти. Пошел. Как чувствовал – ничего хорошего эта встреча не обещала. Оказалось ждал меня Гришка – старый вор-рецидивист с испитым ватно-серым лицом. Строгий ревнитель воровских законов. Приподнялся со стула и сунул согнутую лодочкой руку. Налил стакан водки, пододвинул «Пей!» «Потом!» – попробовал я отказаться. «Пей сейчас!» Выпил.

«Баранку крутишь?» – спросил он. «Да вроде того». «Машина нужна, хату одну будем брать». Я молчал, хотя и понимал, что должен ответить. Оглянулся – у двери стоял фиксатый, улыбался.

«Чего молчишь? – с вялой насмешкой спросил Гришка. – Косого помнишь?… Нет его уже на белом свете, царство ему небесное. Тоже хотел за-вязать… Ну, так как? Может еще выпьешь?»

«Мать у меня больная… – сказал я, отчетливо понимая, что все это зря. – Бели снова сяду – кранты ей».

Гришка нагнулся, быстрым движением выхватил откуда-то снизу острозаточенный сапожный нож «А вот это видел? – заорал он. – Всех сук на нож, всех…» Он отбросил нож и стал тыкать себе в шею двумя растопыренными пальцами, изо рта у него летела слюна, а глаза безумно сверкали. Он трясся как припадочный, разорвал на себе рубаху, обнажив худую, бугристо выпирающую вперед грудь.

Все шло как по писанному. Психическая атака должна была убедить меня в серьезности разговора. Затем, как и следовало ожидать, Гришка успокоился и вновь спросил, будет ли машина. Увертываться, крутить не имело никакого смысла. Ответ должен был быть только однозначным – или да, или нет. Сказать «нет» – у меня не хватило смелости. Сказал – «да». А сам решил на следующий день сесть в поезд и уехать… Понимал – Гришка не шутил.

Уехать-то уехал, вернее удрал; поддавшись то ли страху, то ли порыву. А куда? Кто меня ждет там, куда я решил смотаться от греха подальше? Кто меня там ждет, кто даст работу?

Жилье? И здесь-то в родных местах с трудом устроился. Тошно вспомнить сколько претерпел унижений. Кому я там нужен? Своих мазуриков не знают куда девать. Эх, ма… Как бы не пришлось возвращаться, не солоно хлебавши. И тут – надо же – встретил Шурку. «Айда, говорит, по договору в лесостроительную экспедицию. Все лето на воздухе и подработаем заодно». «Ладно, поехали», – обрадовался я. Мне-то было все равно. Вот с этого, собственно, и начинается мой рассказ. А то была как-бы предыстория. Чтобы все стало понятно.

В группе нашей было шесть человек. Пять мужиков, одна девушка, техник-лесостроитель. Она же наш руководитель. Мы нашли ее в маленькой деревеньке, куда она прибыла двумя днями раньше. Когда я увидел ее, то не поверил своим глазам. Это была Валя. Разумеется, повзрослевшая, возмужавшая. Но все с тем же нежным румянцем на щеках, будто кожа ее подсвечена солнышком. Я не подал виду, что мы знакомы. Поздоровался и все. Она тоже не выразила ни особого удивления, ни радости. Когда все вышли из избы, я попросил ее: «Ты не говори другим, что знаешь меня. Так я думаю будет лучше». Она согласилась: «Я тоже так думаю». И улыбнулась. Хоть и повзрослела, улыбка у нее осталась прежней – доверчивой и ласковой, слоено у ребенка, который ждет от тебя чего-то



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация