А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Любовь – азартная игра
Барбара Картленд


Прекрасная Идона с ужасом узнает, что отец перед смертью проиграл маркизу Роксхэму не только дом и имение, но и ее самое. Но как же великолепен оказался Роксхэм – неотразимый светский денди… Устав от запутанных и жестоких интриг высшего лондонского света, в который забросил ее каприз Роксхэма, Идона возвращается в деревню. Но маркиз следует за нею, и вскоре красавица понимает, что любовь – азартная игра – принесет ей наивысший выигрыш – счастье.





Барбара Картленд

Любовь – азартная игра





Примечание автора


В конце восемнадцатого – начале девятнадцатого столетия, особенно во времена Регентства, азартные игры приобрели небывалую популярность.

Игорный клуб Уотьера, в котором красавчик Брумель президентствовал несколько лет подряд, пользовался дурной славой: там играли ночи напролет, молодые щеголи пускали по ветру целые состояния и родовые поместья.

Страсть к азартной игре доходила до того, что ставки делались не только на лошадей, но и на что угодно, вплоть до движения мух по стене.

Конечно, все это было следствием безделья и скуки.

Второй лорд Олвэнли, известный щеголь, «прославился» больше других: он унаследовал не то шестьдесят, не то семьдесят тысяч фунтов стерлингов и тотчас принялся их проматывать, и очень скоро по уши увяз в долгах. Его состояние буквально таяло за игорным столом.

Чарльз Джеймс Фокс, блестящий, остроумный политик из партии вигов, сын очень богатого отца, получил блестящее образование – он обучался в Итоне, Оксфорде и объездил всю Европу. Но, к сожалению, юноша рано заинтересовался азартными играми, и этот интерес скоро превратился во всепоглощающую страсть, из-за которой он постоянно залезал в долги.

В двадцать пять – двадцать шесть лет он мог всю ночь напролет играть в кости, а затем выступать в палате общин с речью. Однажды он просидел за игорным столом с вечера до пяти утра и проиграл одиннадцать тысяч фунтов стерлингов – сумму по тем временам баснословную.

Но все это меркнет по сравнению со ставками генерала Блюхера. Посетив Лондон после отступления Наполеона из Москвы, он потерял в Карлтон-Хаусе двадцать пять тысяч фунтов стерлингов, то есть, войдя в игорный дом состоятельным человеком, покинул его почти без средств к существованию.




Глава 1


1817 год

Идона вернулась из сада с корзиной, полной нарциссов.

Девушка размышляла, как вплести их в венок, чтобы положить на могилу отца.

Родители дали ей скандинавское имя, означающее «Богиня весны», и, вероятно, поэтому она так трепетно относилась к весенним цветам, любила их больше пышных летних роз или осенних хризантем.

Ей часто вспоминалась легенда о Нарциссе, услышанная в раннем детстве от матери.

Девочка словно видела наяву молодого прелестного юношу на берегу лесного озера. Залюбовавшись собственным отражением, он попытался дотронуться до него, упал в воду и утонул.

Идона вспоминала, как она в ужасе вскрикнула, когда мать дошла до этого трагического момента, но леди Овертон, улыбнувшись, продолжила:

– Эхо – юная нимфа, безответно влюбленная в Нарцисса, – вместе с сестрами-нимфами, рыдая, прибежала к озеру, чтобы вынуть тело, но оно исчезло.

– Как грустно… – пробормотала Идона.

– Только белый цветок плавал на тихой глади воды… – продолжала мать. – И до сих пор можно услышать голос Эхо, зовущей Нарцисса.

Легенда захватила воображение Идоны, хотя тогда ей было лет шесть или семь.

Оставшись одна в саду или гуляя по лесу, она кричала и, слыша, как многократно повторяет эхо ее собственный голос, думала: это девушка зовет утонувшего Нарцисса.

Подойдя к красивому черно-белому дому в стиле Тюдор, она забыла о цветах и обратила мысли к тому, для кого они были собраны.

После смерти отца прошла неделя, но Идона все еще не могла поверить, что она больше никогда его не увидит.

Никогда больше он не подойдет к ней – красивый, немного легкомысленный, в высокой охотничьей шляпе, чуть сдвинутой набок, из-под которой виднелись темные волосы.

Отличный наездник, владелец хороших, хотя и не самых лучших, лошадей, он давал фору всем участникам охоты, даже владельцам великолепных животных. В поле он всегда был удачливее всех.

– Как же я потеряла тебя, папа? – шепотом спросила дочь.

Идона вошла в дом через дверь, ведущую из сада, и направилась в комнату, уставленную вазами и кувшинами, которая так и называлась – цветочная.

Именно здесь садовники, горничные, а в последние годы – они с матерью занимались цветами, составляя букеты, аромат которых наполнял комнаты, вытесняя затхлость веков, которую Идона ощущала в других домах.

Она поставила корзину на стол из сосновых досок в середине маленькой цветочной.

«Нарциссы, – думала она, – такие нежные, такие красивые, точно звездочки, упавшие с неба, и жаль ломать стебли, чтобы прикрепить к венку».

И Идона решила поставить их на могилу отца в низкой вазе: пусть стоят, как и на столах в гостиной. Не успела она вынуть из корзины первый нарцисс, как раздался резкий стук в дверь.

«Наверное, старый Эдам не слышит, – подумала она, – бедняга стал совсем глухой, а миссис

Эдам в этот утренний час убирает постель наверху и протирает коридоры».

В последний год Идона частенько все делала сама: не было денег платить слугам, при матери их было гораздо больше.

Единственным утешением стало то, что отца привезли из Лондона, чтобы похоронить на церковном дворе, где покоились его предки. Его положили рядом с матерью.

Идоне трудно вспоминать о матери без слез даже теперь, два года спустя после ее смерти.

В ту зиму, когда умерла мать, – настолько морозную, что сколько бы дров они не жгли, большой дом оставался неуютным и холодным, – весь мир для отца распался на куски.

Все вместе они были необычайно счастливы – так казалось не одной Идоне, а многим вокруг. Люди говорили: «Овертоны похожи на семейство из доброй сказки».

Конечно, думала Идона, на свете нет другой такой замечательной женщины, как ее мать. Идона словно увидела их рядом: мать – небольшого роста, очень приятная, женственная, и отец – высокий, красивый, немного легкомысленный, но настоящий мужчина.

Они не были богаты, но жили более или менее комфортно на пособие леди Овертон. После ее смерти отец и дочь были потрясены – оказалось, что теперь у них нет не только любимой жены и матери, но и денег.

Да, деньги были от ее отца, графа Хэмпстедского, ожидавшего в свое время, что дочь выйдет за кого-то поважнее, чем «обедневший баронет», как он называл Овертона.

И хотя за многие годы их совместной жизни стало ясно, что дочь счастлива с Ричардом Овертоном, граф не изменил своего мнения.

Оправившись после удара от смерти жены, первое, что отец сказал Идоне, было:

– Итак, моя куколка, нам придется потуже затянуть пояса и самим добывать себе средства, чего раньше мы никогда не делали.

Удар следовал за ударом; больше всего Идона боялась, чтобы отец не потерял рассудок.

Он не из тех, кто пытается утопить свое горе в вине, но он вымещал свое отчаяние на лошадях – гонял их по полям до густых сумерек, заставлял совершать дикие прыжки. Изможденные животные в темноте едва могли дотащиться до конюшни.

И тогда же, что на отца было совершенно не похоже, он стал оставлять ее в одиночестве, неделями пропадая в Лондоне.

Они жили недалеко, к северу от столицы, и, к несчастью, от дома до клуба «Сент-Джеймс» можно было доехать на лошади меньше чем за полтора часа.

Идона понимала: отец бежит из пустоты дома в компанию друзей, чтобы забыться. Но разве их теперешнее финансовое положение могло позволить подобные увеселения?

В этом мире он жил до женитьбы, холостяком.

И хотя всегда, по его словам, был очень бедным по сравнению с друзьями, но благодаря красоте и свободе он вполне хорошо устраивался, не слишком часто запуская руку в собственный карман.

Друзья сэра Ричарда восторженно приветствовали его возвращение.

Все постарели, как и он, но у них были взрослые сыновья, способные оценить хорошего наездника, отличного стрелка, умеющего наслаждаться жизнью. Разве сравнить такого мужчину со скучающими, циничными денди и щеголями, окружавшими принца-регента?

Сэр Ричард умел рассмешить, а смех в обществе ценился больше, чем материальное благополучие.

Но как ни старался отец экономить деньги, Идона понимала: такой образ жизни им не по средствам.

К восемнадцати годам она уже научилась обращаться с деньгами и взяла на себя все обязанности по дому, позволяя отцу наслаждаться лондонской жизнью.

Режим экономии в первую очередь заставил распрощаться с большинством садовников, кроме самых старых, согласных работать за символическую плату, так как им все равно некуда податься. Из слуг по дому она оставила лишь старую чету – Эдама и его жену.

Осталась и няня, которая давно уже стала членом семьи и без которой Идона не могла себе представить собственной жизни.

Когда отец бывал дома, именно няня хозяйничала на кухне: его любимые блюда у нее получались не хуже, чем у опытного повара, с которым тоже пришлось проститься.

Но шли месяцы, Идона с отчаянием понимала: еды, какой бы вкусной она ни была, и лошадей, которых она умела держать в хорошей форме, было недостаточно, чтобы отец проводил время в доме, полном призраков прошлого.

Лежа в большой постели в комнате, известной как комната Королевы, он невыносимо тосковал по жене, и его единственным желанием было поскорее уехать отсюда.

– Я должен отправиться в Лондон, Идона, – сказал он ей через неделю после смерти матери. – Я не вынесу этой тишины.

Идона не спорила, замечая, сколько страдания было в глазах отца, когда он смотрел на портрет матери, и как он избегал входить в маленькую гостиную леди Овертон.

Но именно в этой комнате сидела Идона, когда уезжал отец, потому что среди элегантной французской мебели, обтянутой бледно-голубой парчой, она чувствовала – мать где-то рядом.

«Что я могу сделать, мама?» – спрашивала она после отъезда отца. Он отправился в хорошем костюме, который, как он признался, достался ему даром, и по пиратскому блеску в его глазах Идона поняла, что отец едет развлекаться.

«Если откровенно, мама, папе действительно здесь нечего делать. Лошади постарели, а приобрести новых мы не можем себе позволить».

Идона истратила все деньги, предназначенные на хозяйство на несколько недель, чтобы угодить отцу и кормить его повкуснее. А значит, теперь ей придется очень сильно экономить.

– Мисс Идона, – без обиняков заявила ей няня, – так больше нельзя, дорогая. Мы и при жизни твоего отца еле сводили концы с концами, а теперь он покинул нас – упокой, Господи, его душу! – так что тебе надо выяснить, на что нам жить дальше. А то месяц-другой – и мы все окажемся на погосте.

Обычное дело – няня всегда высказывала вслух то, о чем Идона думала.

Она вышла из кухни в сад, пытаясь заставить себя мыслить ясно и четко, и решила послать за поверенным отца в Барнет.

«Вообще-то, – подумала девушка, – это следовало сделать еще несколько дней назад».

Она тяжело переживала смерть отца и, как натура чувствительная, ничего не делала, с какой-то детской верой надеясь, что рано или поздно все само собой уладится.

Но никуда не денешься – надо продолжать жить, и ей придется узнать, что же все-таки произошло в Лондоне.

То, что отца могли застрелить на дуэли, казалось невероятным. Идона всегда полагала, что дуэли между джентльменами – скорее акт чести, они редко кончались смертью или серьезными ранами.

Даже отличный стрелок обычно ранил противника в руку. При виде первой крови считалось, что честь восстановлена, и поединок прекращался.

Отец был прекрасным стрелком, и было невероятно, что он не выиграл дуэль. И, кроме этого, не верилось, что противник именно хотел убить его.

Домой отца привезли двое друзей; они сказали, что он умер мгновенно: пуля попала в сердце.

Зная, что он живет недалеко от Лондона, они привезли его в закрытой карете.

Тело отца отнесли наверх и по указанию Идоны положили на большую, закрытую пологом кровать, на которой он всегда спал.

Прежде чем Идона пришла в себя и могла расспросить как следует, что произошло, или хотя бы узнать их имена, они уехали, сообщив лишь, что отец убит на дуэли.

Позже она упрекала себя за то, что не поговорила с этими джентльменами, но в тот миг она была настолько потрясена, что мысли путались и она плохо соображала.

Доктор, которого она знала еще с детства, засвидетельствовал смерть отца.

Он тихо и сочувственно рассказал Идоне, что отец не страдал. Действительно, на его лице застыла слабая улыбка, будто происходящее развлекало его.

«Как ты мог оставить меня, папа?» – задавала вопрос Идона, целуя на прощание отца в холодную щеку.

Этот вопрос она снова и снова задавала себе.

Теперь, направляясь к двери, чтобы открыть, она думала, что, должно быть, поскольку сама она ничего не предприняла, мистер Маккомбер, поверенный отца, не дожидаясь, когда за ним пошлют, решил приехать, полагая, что в его услугах есть необходимость.

Однако, открыв дверь, Идона увидела незнакомого мужчину лет сорока, с седыми висками, поразительно похожего на Маккомбера.

– Это Овертон-Мэнор? – спросил он, четко выговаривая слова.

– Да, – ответила Идона.

– Дом покойного Ричарда Овертона?

– Да.

– Я хочу поговорить с тем, кто отвечает за дом в данный момент.

– Я его дочь, Идона Овертон. Мужчина удивился и сказал:

– В таком случае, мисс Овертон, я хотел бы поговорить с вами.

– Конечно, – ответила Идона. – Пожалуйста, входите.

Она не стала закрывать дверь, впуская яркое весеннее солнце. Идона прошла в гостиную, приглашая посетителя за собой.

Комната была очень нарядная, вся в цветах, как было всегда – и при отце, и при матери.

На столике у камина стояли первые нарциссы и примулы; казалось, они внесли в комнату солнце и весну.

Наверное, незнакомец заметил потертый ковер, выцветшие парчовые шторы, подкладку которых давно уже следовало заменить. Но Идона не обращала на это



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация