А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


даже на самые простейшие. Сейчас мы ответим на все. Как дела на фронте, где теперь воюют ваши партизаны и многое другое. Начну с самого простого.

Для начала расскажу, как вам удалось уцелеть. Вас спас Владимир Росин – он вывез вас на своем аппарате из немецкого тыла, и это помогло врачам сохранить вашу жизнь. Так что вы с ним квиты.

Беда случилась с вами в декабре, а теперь лето. Вы, естественно, поняли, что очень долго были без сознания. Это так, но теперь вы здоровы, совершенно здоровы, и вам непонятно, почему мы держим вас здесь взаперти, когда идет война. Сергей Иванович сказал, что вы рветесь в действующую армию. Вы вполне здоровый, обученный боец призывного возраста, и теперь, когда территория, где вы партизанили, освобождена, вы, конечно, будете проситься на фронт. Я не ошибся?

– Буду, – ответил Николай Тимофеевич. – У меня с фашистами свои счеты. Мне бы еще того фрица найти, что допрашивал меня…

Сидевший в углу Росин заворочался в кресле.

– Извини меня, Дед, – сказал он, подходя к столу. – Вот, возьми на память.

Он со стуком поставил на зеркальную столешницу сверкающую никелированную зажигалку с готической надписью “Gott mit uns” и подогнувшим лапки черным пауком – свастикой в красном кружочке. Все с недоумением смотрели на незнакомую вещь. Сердце у Николая Тимофеевича заколотилось. Он поднялся, взял зажигалку, крутанул колесико – вспыхнул желтый язычок пламени, словно высветив темные углы крестьянской избы и засученные рукава на руках обер-лейтенанта, подносящих эту зажигалку к его лицу… Он поднял глаза на Росина.

– Извини меня, Дед, – повторил тот. – Пристрелил я его как собаку… Он ведь и меня допрашивал…

– Владимир… – укоризненно прогудел четвертый собеседник, которого звали Ким. – Мы же договорились…

– Да, как собаку! – в запальчивости крикнул Росин. – И еще встречу – снова пристрелю! И не только его – любого! Их всех до единого надо перестрелять!

Тут он словно осекся, пробормотал: “Извините” – и снова сел в кресло. В комнате воцарилось молчание.

Партизанский командир удивленно оглядел присутствующих. Вспышка Росина была ему понятна: так говорил и думал каждый, но здесь его слова были восприняты как-то странно, и ученые смотрели на Росина явно осуждающе.

– Мы несколько отвлеклись, – произнес наконец Свет, когда молчание стало тягостным. – Продолжим. Итак, Николай Тимофеевич, вы хотели бы попасть на фронт. Проблема эта непростая…

Он сделал паузу, и Николай Тимофеевич, которого зажигалка вывела из равновесия, бурно запротестовал:

– Вы же сами сказали, что я совершенно здоров. Поэтому, извините, не понимаю, в чем проблема. Профессор переглянулся с остальными.

– Проблема в том… что война уже кончилась!

– Кончи…лась? Совсем кончилась? – пробормотал ошеломленный партизан. – Так быстро?

Между учеными словно искра пробежала, но они молчали, только врач подошел вплотную и потихоньку опустил руку на плечо своего пациента.

– И чем же она кончилась? – напряженно спросил Николай Тимофеевич. Мысли его метались. Самые невероятные предположения теснились в его голове – одно нелепей другого. Сергей Иванович провел ладонями у его висков, словно успокаивая. Сразу стало легче, напряжение спало, да и ученые вдруг заулыбались.

– Война окончилась нашей полной и окончательной победой, – ясным голосом сказал Свет. – Гитлер во время штурма Берлина отравился, его подручные были схвачены и по приговору международного трибунала повешены. Сегодня фашизм уничтожен на всей планете – полностью и навсегда!

– Сколько же война продолжалась? – В мыслях у Николая Тимофеевича был полный сумбур, но одно он понимал – такие дела быстро не делаются.

– Война была долгой и кровавой. Она унесла двадцать миллионов жизней только у нас и длилась четыре года.

– Четыре года… Так, значит, сейчас сорок пятый год? Свет отрицательно покачал головой. – Нет, не сорок пятый. После войны прошло много времени… Очень много…

– Какой же сейчас год? – глухо произнес Николай Тимофеевич. Перед его глазами опять встала все та же картина: простоволосая жена, перед отъездом в эвакуацию со слезами обнимающая его, зареванные детишки, узлы на санях с какими-то вещами – вроде даже самовар прихватили – комья снега из-под лошадиных копыт…

– Чуть позже я вам отвечу. А сейчас у меня самого есть к вам вопрос. Скажите, какие из тех книг, что мы вам дали, вы Успели прочитать?

– “Войну и мир” начал, первый том. – Вопрос был явно нелепый, но ответа, видимо, очень ждали.

– Там был еще роман Герберта Уэллса…

– “Война миров”? Да я его в школе прочел. Посмотрел бы автор на нашу войну…

– Но в той же книжке был еще один роман – “Машина времени”. Его вы читали?

– Полистал только. По-моему, скукотища изрядная.

– Но о чем там идет речь, уловили?

– Какую-то машину там изобрели. У нас в деревне был тракторист безногий, так вот он себе такую сделал – с рычагами.

– Еще один вопрос. Вы Москву знаете? Бывали в ней?

Николай Тимофеевич кивнул. К сестре в Марьину Рощу он наведывался не раз, костюм в Пассаже покупал, а в ЦУМе – патефон с пластинками. Утесов, Шульженко, Александрович, Козин…

– Тогда посмотрите сюда, – профессор показал на стену.

И в ту же секунду стена исчезла, и за ней раскрылась Красная площадь – красный кирпич древних зубчатых стен, мрамор Мавзолея, неподвижные фигуры часовых. По брусчатке площади бродили веселые, необычно одетые люди, под ногами у них сновали голуби, легкий ветер колыхал флаг над куполом дворца…

В первый момент Николай Тимофеевич решил, что это кино, но на кино это не походило. Просто не стало стены, и он видел Красную площадь через огромный проем. Но тут изображение стало стремительно вырастать, и вот уже перед ним был только Мавзолей, и огромные буквы на нем – ЛЕНИН. Затем картина сменилась, появился Большой театр, перед ним били фонтаны и тоже гуляли веселые люди. Потом театр поехал в сторону, и Николай Тимофеевич перестал что-либо узнавать – здания вокруг были странные, огромные, сплошь из стекла. Опять мелькнула кремлевская стена – он словно мчался к ней через площадь, уголком глаза отметив справа знакомые здания Манежа и университета, он тут же забыл о них, потому что чудесным способом поднялся в воздух, перелетел через решетку Александровского сада и замер перед языком пламени, трепещущим над мраморной пятиконечной звездой. Профессор Свет что-то говорил ему, но он не понимал ничего – все слова оставались за порогом сознания, а он продолжал идти, ехать, мчаться, лететь по улицам небывалой, невозможной Москвы – то рядом с забавными карапузами, таращившими на него круглые глазенки, то в стремительном полете над крышами.

Он видел здания небывалой вышины и прозрачные трубы над городом, в которых скользили прозрачные каплевидные поезда, обгонял диковинные автомобили, не похожие ни на что, спиралью взлетел чуть не к самому небу вокруг бетонной иглы неимоверной длины – верхняя часть вся была в каких-то железных прутьях, словно ерш для чистки ламповых стекол. На самой ее макушке, выше облаков, развевался красный флаг, а рядом с флагом летели двое на прозрачных крыльях – похоже, парень с девкой, – кувыркались в небе, смеялись и дурачились, ошалев от солнца, неба и любви… Потом все исчезло, стена комнаты вернулась на место, и постепенно Николай Тимофеевич осознал, что он по-прежнему сидит все в том же кабинете.

– Что это? – тихо спросил он после долгой паузы.

– Это Москва, сегодняшняя Москва, – ответили ему. – Это тот самый город, защищая который, и вы, и миллионы других людей шли на бой с фашизмом, шли на смерть и муки.

– Но ведь такое не сделать и за двадцать лет. Сколько же времени прошло? – еле слышно спросил Николай Тимофеевич, уже предугадывая ответ и страшась его. – Какой теперь год?

Они смотрели на него с жалостью и тревогой.

– Год вам ничего не скажет, – ответил Свет тихо, – у нас теперь другое летосчисление. А война закончилась пятьсот лет назад.




4


Заседание Трибунала Чести тянулось долго. Страсти разгорелись, участники порой забывали, что они собрались решить судьбу Владимира Росина, и пускались в дебри хронофизики и хроноистории, проецировали на экран зала заседаний то сложнейшие математические выкладки, то алгоритмы, заданные мозгу Института времени, а то и просто несли ахинею, пытаясь прикрыть слабость своих аргументов красноречием. Не терял спокойствия, наверное, лишь виновник всей этой кутерьмы Росин. Войдя в зал, он плюхнулся на ближайшее кресло и вот уже третий час с философическим видом разглядывал потолок, словно происходящее в зале его совсем не касалось. Николай Тимофеевич, наоборот, места себе не находил, извертелся в кресле, все время хватал Владимира за руку и громким шепотом – чуть ли не на весь зал – возмущался несправедливыми нападками на своего спасителя, а защитникам Росина несколько раз бурно аплодировал. На него вначале оглядывались, но председатель Хроносовета профессор Свет объяснил, кто он такой, и на него перестали обращать внимание.

Во время перерыва Росин отвел Деда обедать на крышу, откуда вся Москва была как на ладони. Дед, быстро освоивший обращение с шифратором, сам заказывал блюда автомату, но ел невнимательно – рассматривал город, задрав жидкую бороденку, провожал взглядом аэропоезда, дирижабли туристов, летунов с разноцветными крыльями.

– Теперь я понимаю, почему твои дурехи мне голову морочили. Да и ты тоже… – Он подмигнул сидевшему с ними врачу.

Тот засмеялся.

– Одна из них – профессор психологии, вторая тоже известный медик. Просто им был дан строжайший приказ. Мы ведь не знали, как вы отнесетесь к тому, что попали в XXV век. Было решено создать вам знакомую обстановку, только из этого ничего не вышло. Ну книги, скажем, взяли из хранилища под страшные клятвы – ведь это большая редкость, мы все пишем на кристаллы. А вот фанерную тумбочку достать не смогли. Фанеру лет триста как не выпускают. Во всем были проблемы – одежда, карандаш, бритье. Гигиенисты, например, пришли в ужас, когда кто-то предложил сделать для вас старинную ванную комнату – без лучевой стерилизации. А карандаш! Его и в музее не найдешь… Кстати, вот ваше письмо. Как вы понимаете, нам его отправлять некуда. А вы завтра будете дома, и сами все разузнаете.

После обеда споры продолжались. Кто-то предложил поставить вопрос на голосование, но желающих выступить и сказать свое веское слово оказалось столько, что голосование пришлось отложить. Случай был уникальный, прецедентов не имеющий, и к тому же надо было решить судьбу человека. То, что Росина следовало наказать, понимали все, но вот нажать кнопку выбора и тем вынести решение, ни у кого рука не поднималась.

О том, что заседание трибунала будет бурным, Росин знал заранее.

– Вопрос о вмешательстве в прошлое, – рассказал он Деду, – дискутируется уже лет пятьдесят, с тех пор как Гордеев и Ямамото доказали возможность проникнуть в него. Но это все были досужие рассуждения, потому что первые аппараты – интрахроновизоры – позволяли лишь наблюдать прошлое и годились разве для съемки учебных фильмов по истории. Но несколько лет назад был построен первый интрахронолет – ну, ты видел его, я на таком к вам прилетел, – и сразу пришлось решать: вмешиваться или не вмешиваться? Существует такая теория, что раз прошлое уже состоялось, менять его нельзя даже в самой малости – это, дескать, может вызвать огромные и совершенно непредсказуемые потрясения в последующих веках. Представь, например, что кто-то отправился в прошлое и убил там отца или дедушку Наполеона. Значит, Наполеон не родился бы, не стал императором Франции, не было бы войны 1812 года, Бородина, пожара Москвы л так далее. Правда, другая теория утверждает, что все это ерунда, дело не в Наполеоне или, скажем, Гитлере – не было бы Гитлера, нашли бы другого, потому что нападение на СССР было для империализма попыткой уничтожить коммунизм в зародыше и тем спасти себя… И хотя эту теорию – о возможности вмешательства в прошлое – поддерживают сейчас многие, осторожности ради было приказано всем хронолетчикам в прошедшие события не встревать, только наблюдать… А я не выдержал, вмешался: пристрелил нескольких немцев, а тебя вывез сюда, в будущее…

– И что же здесь плохого? Лучше разве, если бы я в петле немецкой болтался?

– Ой, Дед, не просто все это. Ты ведь в плен попал, потому что меня выручал. Не прилети я, и петли бы не было. А так цепочка потянулась, и неизвестно, насколько она протянется, если ты здесь останешься…

– Не останусь. Ты же сам говоришь – ждут там меня партизаны. Нам фашистов добивать надо. За нас это никто не сделает… Да и семью отыскать хочу. Даже не знаю, где их искать. Они вечером уехали, а утром к нам уже фашисты нагрянули. А твоя жена где?

– Не обзавелся еще. Все думаю отыскать себе в прошлом какую-нибудь принцессу, – отшучивался Росин. – Украду ее, а потом сказка появится про Кощея бессмертного… – Рассказывать, что любимая девушка предпочла другого, ему не хотелось.

О том, что можно возвратиться в свое время, Николай Тимофеевич узнал еще вчера. Известие это ошеломило партизанского командира.

– Так они что, ждут меня там, на поляне? – недоумевал он. – Пятьсот лет прошло, а они ждут?

Свет и Росин пытались растолковать ему, что такое петля во времени, но так и не смогли. Из их объяснений Дед усвоил твердо лишь одно: он может вернуться в свой отряд.

– Значит, ты им так и сказал: не уходите, я сейчас вернусь? – наседал он на Росина. – Так чего же мы здесь прохлаждаемся? Вези меня назад, раз наобещался? Там бой идет, люди гибнут, а я…

– Прошу вас понять одно, – терпеливо объяснял Свет. – С вашим участием или без него, но война



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация