А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


туда же. Он, правда, думал не о влажных субтропических вьюнках, свисающих со сводов прохладной галереи, которая, казалось, уводила в обитель каких-то не вполне дозволенных галактических блаженств; его глаза просто отдыхали на темном пятне, а сам он уже обдумывал завтрашний день с его первыми настоящими деловыми встречами, с проблемой необъятного потока информации, которую надо будет не просто принять и донести до базы, а уже здесь и сейчас обеспечить стопроцентную ее расшифровку. Здесь, несомненно, придется больше взять, чем отдать взамен; может быть, пустошанам даже не понадобится ровным счетом ничего, кроме радостного сознания, что где-то за условными зонами дальности, за провалами и искривлениями Пространства существует еще один человеческий мир.

Не гуманоидный, не человекоподобный – человеческий.

– …Для того же, чтобы очистить атмосферу от разнообразных активных частиц, – монотонно потрескивал жук-переводчик, – накопившихся в ее верхних слоях за семьсот…

И в это мгновение раздался крик.

Он мог донестись только оттуда, из глубины таинственной галереи, и влажная ниспадающая зелень только приглушила его, но не скрыла той нестерпимой боли, от которой только и мог вот так кричать человек.

Нолан и Рычин вскочили разом, так что мелкая кибернетическая шушера брызнула во все стороны у них из-под ног. Одновременно щелкнули клапаны их шлемов, одновременно руки обоих землян непроизвольно метнулись к поясу, к тому месту, где на этот раз не было – и не могло быть – привычной тяжести десинтора.

Прижавшись плечами друг к другу, они ловили последние прерывистые всхлипы, которые, слабея и замирая, доносились до их праздничного, блистающего стола. Но вот все стихло, и только тяжелое дыхание Курта осталось каждому в хорошо подогнанной тесноте его шлема.

И только теперь серебряные лики пустошан, затененные недоумением и заботой, начали медленно обращаться к землянам. Сухонькие ладошки, воздетые кверху, плавно и согласованно заколыхались, словно колокольчики на.своих тонких стеблях. Жук-переводчик, напуганный резким движением людей и в запрограммированном порыве самосохранения шарахнувшийся было за какую-то не то супницу, не то крюшонницу, снова выполз, виновато затряс хвостиком и, повинуясь движению губ одного из своих хозяев, торопливо осведомился, что послужило причиной беспокойства высоких гостей.

Высокие гости переглянулись.

– Мы слышали крик, – не совсем уверенно проговорил Рычин, – кто-то звал на помощь…

Нолан качнул головой: в крике не было призыва, ибо так кричат только тогда, когда ничто на свете уже помочь не может.

Тень недоумения на лицах пустошан сменилась вполне определенным недоверием. Зашевелилось сразу несколько пар губ, заставив несчастную жужелицу несколько раз повернуться вокруг своей оси, прежде чем она сумела выбрать, кого же из своих хозяев она должна переводить в первую очередь.

И перевела.

Так вот, как это ни печально, но высокие гости стали жертвами переутомления. Никто не кричал. Никто не мог кричать – ПУСТОШАНЕ НЕ КРИЧАТ. Сильные эмоции остались там, в глубине ушедших веков, а сейчас от физической боли аборигенов предохраняют надежные препараты, от моральных же страданий – уменье в совершенстве гасить свои эмоции.

И, чтобы помочь дорогим гостям забыть об этом печальном инциденте, флагман эскадрильи планетолетов малого каботажа продемонстрирует сейчас…

Крик вырвался из сумеречного колодезного коридора и заполнил собой весь объем этого неоглядного сияющего холла. Он взлетал вверх вдоль параболических стен, прямо к золотой крылатой фигуре, венчающей вершину строения, и было странно, что и до этого крылатого существа не доходит весь ужас, вся безысходность вопля, вытеснившего собою весь воздух. И тем невероятнее казались безмятежные, улыбчивые лица пустошан – как будто они сами и этот крик находились в различных, взаимопроникающих, но не контактирующих системах.

– Ну же! – первым не выдержал Курт. – Ну что же вы, ребята?..

Не колеблясь более, Рычин и Нолан бросились в темно-зеленый провал галереи. Пустошане, встревоженные и недоумевающие, заскользили следом, словно толпа бесшумных дантовских теней. Во влажном сумраке, усугубляемом висячей зеленью, смутно угадывались овальные двери. Из-за пятой от входа и доносился приглушенный стон. Казалось, что там кто-то силится заплакать – и не умеет.

– Здесь, – прошептал Рычин, обращаясь к командиру.

Пустошане, обступившие их полукольцом, снова пришли в движение, расступаясь. От их толпы отделился один, в полутьме вроде бы неотличимый от других, разве что – пониже. Он вскинул руки, и зелень, занавешивавшая дверь, метнулась в стороны, как живая. Еще какой-то неуловимый жест – и вещество двери стало медленно проясняться, проходя все оттенки так любимого пустошанами перламутра и становясь прозрачным, как стены холла.

И тогда стало видно, что там, в глубине узкой, поросшей зеленью комнаты, лежит человек.

Он лежал на какой-то янтарной сетке, узелки которой слабо светились, лицом вниз, и по тому, как дрожали его плечи, нетрудно было догадаться, что кричал именно он. Кричал так, словно остался один во всем Пространстве и понял, что это непоправимо.

Металлический переводчик, перебирая паучьими лапками, забрался Рычину на ногу. Пустошанин, колдовавший с дверью, чуть виновато улыбнулся и зашевелил губами.

– Как видите, причин для беспокойства нет, – перевел жучок. – Здесь отдыхает штурман грузопассажирского космолета, только вчера благополучно вернувшийся из рейса. Вероятно, усталость помешала ему выйти вместе со всеми для встречи высоких гостей. (Поклоны с приседаниями.) А теперь, когда это маленькое недоразумение улажено, не вернуться ли нам к столу?

Нолан упорно разглядывал бронзовую спинку жужелицы, не двигаясь с места. Наконец он поднял голову и проговорил, с видимым усилием произнося слова:

– Я прошу извинить меня, если мой вопрос покажется неуместным или бестактным, но уверены ли вы, что этот штурман вернулся из рейса действительно БЛАГОПОЛУЧНО?

Вопрос неуместным не показался. Жужелица выдала ответ, не дожидаясь реплики своих хозяев, – вероятно, используя машинную память логического устройства, с которым она была соединена:

– Всякие происшествия для нашего космического флота – редкость исключительная. За всю многовековую историю космоплавания в Пространстве погибло четыре тысячи триста двадцать семь жителей планеты. В память каждого из них на траурном бортике, окаймляющем наш космопорт, зажжена вечная звезда.

Так вот что значил бархатный черный пояс, поддерживаемый световыми столбами!

– Последняя авария, – продолжал словоохотливый кибер, – произошла как раз над нашим летным полем. Но это было чрезвычайно давно. Год назад. – Жучок помолчал, словно еще раз сверяясь с электронной памятью. – Да, год назад, в этот день и в этот час. Слишком давно.

Нолан невольно обернулся, словно отсюда, из темноты коридора, он мог разглядеть звездочку, зажегшуюся ровно год назад на траурном бортике космодрома. Он беззвучно шевельнул губами, совсем как пустошанин.

– Что? – быстро спросил Рычин.

– Нет, ничего. – Он посмотрел на толпу серебряноликих существ, которые несколько минут тому назад казались ему чем-то возвышеннее и прекраснее людей. – Могу ли я немного побыть с этим штурманом?

– О да, разумеется, воля высоких гостей… Нолан толкнул дверь плечом, и вошел в комнату. Человек, лежавший на янтарной сетке, не поднял головы. Нолан поймал себя на мысли, что с той минуты, как он услышал крик, он не думал о нем как об аборигене. Это был человек, и точно так же, как земные люди, он думал, что страдает неслышимо для других…

В узкой комнатке присесть было некуда, и пока дверь, закрывшаяся за командиром «Молинеля», медленно теряла свою прозрачность, было видно, что он все еще стоит у изголовья пустошанина, неловко и беспомощно опустив руки. В коридоре стало темно, если не считать слабого молочного мерцания, исходящего от лиц и обнаженных рук пустошан.

– Пойдем пирог доедать, что ли, – досадливо проговорил Рычин, стряхивая с ноги жужелицу и направляясь к выходу.

Сзади было тихо. Голос, изболевшийся и отчаявшийся, умолк. Не было слышно и Нолана. Хотя – разве его когда-нибудь было слышно?..

А пиршественный стол, ощетинившийся многоцветьем хрустальных искр, уже благоухал и томился под тяжестью восьмой перемены блюд. Всполошенный было сонм пустошан рассыпался по своим местам. Сел и Рычин. Шлем он стащил с головы еще там, у двери, но теперь он не положил его на стол, а зажал между животом и негнущейся, словно створка раковины, скатертью.

– Ни черта не вижу, – донесся из шлема ворчливый голос Гедике. – Кисель какой-то жемчужный… Или они поставили экран? Да обеспечишь ты мне обзор, наконец?

– Обойдешься, – сказал Рычин. – И задавай меньше вопросов – поговорим обо всем на корабле.

«Хорошо еще, что я ничего не сказал ему о „Бинтуронге“, – думал Рычин. – Малый сухогруз „Бинтуронг“, четыре пилота и пассажирка. Курт не удержался бы, обязательно что-нибудь ляпнул по общему фону связи. А так он ни о чем не догадывается…»

Из шлема донесся сухой щелчок.

– Ты отключился? – спросил Курт.

– Нет, это отсоединился Нолан. Он там с этим… Он тоже чуть было не сказал – «человеком».

Наступило долгое молчание.

– Послушай, Михаила, – снова не выдержал Курт. – Я вот все думаю: ну, с пустошан спрашивать нечего – они, видно, от природы такие…

Рычин быстро глянул перед собой – жужелица флегматично чистила лапки, не переводила.

– Но мы с тобой, – продолжал второй пилот, – как мы-то с тобой могли такое – столько дней не слышать собственного командира?..







АНДАНТЕ





Когда до старта оставалось не больше сорока секунд, Бовт почувствовал, что сзади подходит Кораблик.

– Можно к тебе? – услышал он голос Иани.

– Только скорее.

Он очень боялся, что она ему помешает. Но она успела. люк зашипел и съехал в сторону, она спрыгнула на пол и побежала к Бовту, безошибочно найдя его в темноте. Он отодвинулся, давая ей место у иллюминатора.

– Гораздо проще было бы… – Она кивнула на инфраэкран, приклеившийся рядом с круглым оконцем.

Бовт не ответил. Он хотел видеть все так, как это будет на самом деле. Иани тихонечко пожала плечами и подвинулась поближе к иллюминатору, но разглядеть, наверное, ничего не смогла, потому что «Витаутас» уже загасил сигнальные огни. Бовт тоже ничего не видел, но знал, что смотреть надо в черный пятиугольник, образованный слабыми звездочками, откуда через какое-то мгновение должен был разметнуться на всю обозримую часть пространства лиловый сполох стартовой вспышки.

Бовт заложил руки за спину и правой ладонью ощутил лягушачий холодок ручных часов. Ему почудилось, что они часто-часто дышат, судорожно подрагивая всем корпусом. Сейчас. Вот сейчас…

И вдруг понял, что время старта уже миновало. «Витаутас» не ушел. Бовт прикрыл глаза и с шумом выдохнул воздух. Ни радости, ни облегчения. Совсем наоборот. Это как промежуток между двумя приступами боли, когда главное не то, что тебе дано передохнуть, а то, что через несколько секунд все начнется сначала. Снова судорожный пульс часов…

– Отходят на планетарных двигателях, – сказала Иани.

– А? Да, да…

А ведь он это совсем упустил из виду, он и не думал о планетарных, он о них просто-напросто забыл, он, второй пилот «Витаутаса»…

Бывший второй пилот.

– Ты не смотришь, – проговорила Иани, будто ей это нужно было больше, чем ему. – Ты смотри, смотри!

Слабая сиреневая вспышка уже догорала. Просто удивительно, как далеко успел отойти его «Витаутас» на своих планетарных. Неяркая вспышка, и все. Это и был старт.

Четыре Кораблика прошли перед иллюминатором, чуть покачиваясь, и Бовт уже не мог найти черного куска пространства, ограниченного пятью скромными светлячками неярких звезд.

– Вот ты и видел все так, как это было на самом деле, – удовлетворенно констатировала Иани. – Я зажгу свет, можно?

– Ни черта я не видел, – медленно проговорил Бовт. – Была светлая точка – и нет ее.

Иани прижалась лбом к иллюминатору.

– Ты еще видишь? – спросил Бовт.

– Да, – отозвалась Иани. – Вон там. Но я лучше зажгу свет.

– Не надо, – попросил он. – Посидим так.

– Посидим.

Они ощупью отыскали койку, и Иани забралась туда с ногами. «Если бы она была земной женщиной, – думал Бовт, – она обязательно решила бы, что я остался из-за нее. Никак без этого не обошлось бы. Это просто счастье, что все они тут так трезвы и рассудительны».

– Ну как ты там? – спросила Иани из темноты. Бовт присел на край койки.

– По-моему, мне просто страшно, – признался он.

– Нет, – возразила Иани, – не то.

Бовт сделал над собой усилие, пытаясь как можно точнее представить себе, что же с ним сейчас происходит.

– Неуверенность… Неуверенность в том, что я поступил правильно, оставшись на Элоуне.

– Пожалуй, так, – согласилась она. – И еще уходящий «Витаутас».

– Нет, – честно признался он, – наверное, я это прочувствую немного позднее. Что они возвращаются, а я – тут. А пока все это у меня наверху, в голове, а до нутра еще не дошло.

– Тогда я побуду у тебя.

– Ох, не надо. Думаешь, мне легче болтать с тобой, чем оставаться один на один со своими мыслями?

– Разумеется.

Бовт усмехнулся. Если бы он оставался здесь ради нее – тогда другое дело. Ему легче было бы с ней, чем одному. Но он остался не ради нее.

Бовт встал и включил свет.

– Не стоит, – сказал он. – У тебя ведь еще уйма дел на Третьем поясе, правда? Вот и кончай там свои дела и спускайся на Элоун. Нечего нянчиться со мной.

– Мы спустимся вместе.

– Ты же так рвешься обратно на Элоун! А мне надо осмотреть все шестнадцать Поясов, второй возможности ведь не будет.

– Вот вместе и посмотрим. Ты ведь еще плохо управляешься со своим Корабликом.

– Я еще не привык к нему, – пожал плечами Бовт. Иани засмеялась:

– Это он не привык к тебе. Но он скоро привыкнет, станет совсем послушным, и тогда-то ты и решишь, что пора спускаться на Элоун.

– Ты только об этом и думаешь? – спросил Бовт.

– Да, – простонала Иани, мгновенно теряя всю свою рассудительность. – Да, да… Каждый день, и каждую ночь, и когда на Поясе, и когда в Пространстве, и когда одна, и когда с тобой.

– И все о том, как ты возвращаешься…

– Да. Да. Да.

– Ну и плюнь на все и лети сейчас же!

– Ну зачем же так, – она пригладила волосы. – У меня еще масса незаконченных дел на



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация