А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Горячее сердце
Николай Николаевич Шпанов





Николай Николаевич Шпанов

Горячее сердце


Я познакомил вас с этим человеком, после того как мы вернулись с востока. Вероятно, вы не хуже меня помните рассказы о том, как он дрался на своём ястребке. Право, я убеждён: умей он справляться со своими порывами, он непременно был бы удостоен звания Героя Советского Союза. А вместо этого вот он смещён: пришлось расстаться с командованием полком. Всем нам – лётчикам его полка было родным и непреложно истинным его утверждение:

– Истребитель, проживший день, не сбив ни одного врата, – «дармоед советской власти».

Эта неуклюжая, но всем понятная характеристика: «дармоед советской власти» висела над нами как постоянный призыв: «бить, бить». И мы били. С утра до вечера наши взоры были устремлены к небу с одним единственным призывом: «Покажись!» И стоило противнику появиться в бледном сиянии знойного неба, как начинался «танц-класс».

Да, мы дрались! Противник должен по сей день помнить неизменное соотношение потерь – три к одному в нашу пользу.

После той кампании Прохор дрался на финском фронте. Я встретил его не скоро. В одесской биллиардной он с ожесточением заколачивал шары так, что лузы вылетали вместе с кусками бортов.

– Ты можешь понять меня? – мрачно сказал он, когда мы за стаканом вина справляли нашу встречу. – Худо мне.

– Может быть, не так уж худо? – сказал я. Он помотал своей тяжёлой, словно вырубленной топором головой:

– Худо. Я – «дармоед советской власти»! Это надо понять. Полгода гнию на границе, рубать не велят!

– Не велят – значит, так нужно, – возразил я, – значит, это в порядке вещей.

– У тебя всегда все в порядке, – огрызнулся Прохор. – По полочкам разложено: тут нужно, там не нужно. Я так не могу. Я же знаю: эти скрипки рано или поздно нам свинью подложат. Так дайте же мне рубануть. Знаешь, какие у меня ребята в полку?

– Представляю себе. Подобрал?

– Х-ха!

– Потерпи.

– Разве это жизнь для истребителя: глядеть, как скрипки на той стороне границы елозят, и не сметь рубануть? Эх, только одно и остаётся: сплясать с горя. А ну, старик, есть у тебя «Лявониха»[1 - «Лявониха» – белорусский народный танец.]?

Пластинка его любимой «Лявонихи» нашлась, и мы сплясали. Снизу пришли просить пощады: танец был жестоким испытанием для соседей.

С тех пор я его не видел. Мне говорили, что он снова был отрешён от командования частью. Случай был такой, какой и должен был с ним произойти: «скрипач» перелетел бессарабскую границу и углубился в нашу сторону. Таких велено было принуждать к посадке. Важно то, что приказ был ясен: сажать. Но на этот раз дело шло уже к вечеру, и, если верить Прохору, румынский самолёт мог уйти от нашего звена, пользуясь надвигающейся темнотой. А Прохору только этого и нужно было: он рубанул. От скрипача остались обгорелые обломки. Прохор редко мазал.

Никакие оправдания не помогли. Прохора лишили командования частью.

Помнится, за прощальным стаканом он заверил меня, что исправится, и поделился своими успехами в новом деле: он тренировался в работе ночью.

– Чтоб ни днём, ни ночью… Понятно?

– Чего понятней!

Прошло не менее года. Мы не видались. И вот я столкнулся с ним – он командует частью ночных истребителей. Часть на блестящем счёту.

– «Дармоедов, советской власти» у меня нет, – с гордостью заявил он мне.

Дело было у меня дома, и никто не мог нам помешать поставить «Лявониху». Тяжёлые сапоги Прохора гремели на весь дом. Я с восхищением глядел на неунывающего гиганта.

– А ты все такой же, – сказал он, словно жалеючи, – цирлих-манирлих. Да ты уж не немец ли, а? Впрочем, знаешь, что касается порядка, я тоже… того: изменился. – Он многозначительно поднял крепкий, как сук, палец. – Порядок у меня теперь на первом плане.

– Свежо предание… – недоверчиво сказал я.

– Не говори. Ежели, я пожелаю… Ого! У меня теперь, как в лучшем доме: порядок прежде всего.

– К примеру?

– А вот, – он насупил брови, и лицо его выразило решимость: – нынче, брат, народ стал увлекаться тараном. Спору нет: ежели нет другого способа ссадить гада, так бей самим собой, своей машиной. Это правильно. Но в том-то и дело: молодёжь маленько перегибать стала. Глядишь – у него и боекомплект ещё не израсходован, и позиция выгодная была, и сам невредим, а чуть что – норовит винтом фрица по хвосту рубануть, либо даже по крылышку. Были и такие.

– Зато верняк, – сказал я.

– Верняк-то он верняк, но кому нужен такой размен: истребитель на истребитель? Это нам невыгодно. Если ещё бомбардировщик, идущий к цели, – так-сяк. И то один на один не годится. У нас по прежнему должно быть: три к одному. Вот наша пропорция – большевистская. За одного нашего – трое фрицев.

– Так что же ты решил?

– Решил я с горячностью молодёжи бороться. – Прохор встал и в раздумье прошёлся по комнате. – Запрещаю. Запрещаю таран, ежели он не вызван необходимостью. Понятно?

– Ты это мне?

– Тебе и прочим…

К вечеру мы были на аэродроме. Ночь была ясная, лунная. Прохор ушёл в воздух с первым же вызванным по тревоге звеном. Следом ушли второе и третье звенья. В мутном серебре лунного света я видел несколько мгновений его звено, но задолго до боя, конечно, потерял. Когда я сел, Прохора ещё не было. Не вернулся он и тогда, когда все сроки посадки прошли. Оба его ведомых давно спали. Я не мог уснуть и каждые пять минут забегал к начальнику штаба узнать, нет ли известий о Прохоре. Ничего не было.

Только утром, когда я наконец забылся тревожным сном, мне показалось, что я слышу его голос. Прислушался. Действительно – Прохор.

– …ну что тут было делать: рубанул я ему по заду и вся недолга. Да, видать, неудачно. Винт у меня стал бить так, что, того гляди, мотор вырвет. Вот и пришлось садиться где попало.

– Так, так, – сухо сказал начальник штаба – маленький педантичный майор – и принялся что-то торопливо записывать в блокнот. – А боезапас?

– Что боезапас? – удивлённо опросил Прохор.

– Боезапас у вас был израсходован?

– Израсходован? – Прохор нехотя ответил: – Н-нет…

– Значит, вы имели ещё шанс сбить противника огнём, – сказал майор.

– Да вы что пристали!.. – рявкнул вдруг Прохор. – Ну, может статься, имел шанс, может статься, сбил бы. Почём я знаю!

– Значит, – сухо отчеканил майор, – по вашим собственным установкам, которые мы только вчера давали лётчикам, вы не должны были таранить, а должны были…

– Должны, не должны… – передразнил Прохор, но вдруг умолк и сердито уставился на майора: – Снимут с полка?

– Постольку, поскольку установки командования… Прохор сердито перебил:

– Я вас спрашиваю: снимут или нет?

– Поскольку… – начал было опять майор, но спохватился и сухо закончил: – Дело начальства.

– Я бы снял, – отрезал Прохор и бросил сердито: – Можете итти.

Когда дверь за начальником штаба затворилась, я тронул Прохора за плечо:

– Какого же чорта ты таранил, ежели…

– А!.. – он сердито махнул рукой. – Сердце не выдержало. Сдалось мне, что фриц ускользнёт, ну и рубанул.

– Ссадил?

– А то, – Прохор усмехнулся.

– Бомбардировщик?

– «Ю-88».

– Шёл он к цели?

– Какое это имеет значение?

– А такое, что своим тараном ты не только, его уничтожил, но и цель уберёг.

– Да ведь у меня боезапас почти не тронут был! – всердцах крикнул Прохор и так ударил меня по плечу, что заныла ключица. – Ты пойми, аккуратист: я же его огнём должен был. А тут такое дело: в какие-то кусты свою осу засадил. Черт его знает, в каком она виде!

– Размен был бы выгоден, даже если бы ты осу совсем разложил: бомбардировщик с полным грузом в обмен на истребитель… – убеждал я.

– Это по-твоему, по-аккуратному. А, по-моему, не так. – Он снова поднял было руку, но я во-время увернулся от его ласки. – Будь я на месте командира соединения, непременно снял бы такого, как я, с командования полком.

Он с досадой взмахнул рукой и, не раздеваясь, повалился на койку. Через минуту ровное дыхание говорило о том, что он спит. Сон его был крепок и глубок. Словно он сам только что не приговорил себя к отрешению от командования частью. В третий раз.

Я не знаю, чего он заслуживает: взыскания или награды. Не знаю. Может быть, и вправду: нельзя воспитывать доверенных тебе людей, нарушая самим созданные правила. Может быть, может быть. Но мне по-прежнему мило его горячее сердце. Даже если его «снимут с полка», я глубоко убеждён: он снова заработает его. И вот помяните моё слово: он обязательно получит героя. С таким сердцем нельзя не получить. Но это будет уже другой человек, это будет волевой командир без стихийных противоречий – герой во всех отношениях.



notes


Примечания





1


«Лявониха» – белорусский народный танец.




Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация