А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Победитель
Дональд Эдвин Уэстлейк


Рассказы


Дональд Уэстлейк

Победитель

(фантастический рассказ)



Уордмэн стоял у окна и смотрел, как Ревелл шагает прочь от зоны.

– Идите-ка сюда, – позвал он репортера. – Сейчас вы увидите Сторожа в действии.

Репортер обошел письменный стол и остановился рядом с Уордмэном.

– Кто-то норовит сбежать? – спросил он.

– Совершенно верно, – Уордмэн расплылся в довольной улыбке. – Вам повезло. Нечасто они рыпаются. Может, этот парень специально для вас расстарался.

На лице репортера появилось выражение тревоги.

– Разве он не знает, что произойдет?

– Разумеется, нет. Пока не испытает на собственной шкуре. Смотрите.

Ревелл, вроде бы, никуда не торопился; он шел к лесу на дальнем краю пустоши. Прошагав ярдов двести за пределами зоны, он чуть наклонился вперед, а еще через несколько шагов обхватил руками живот и согнулся пополам вроде как от боли, но тем не менее продолжал идти своей дорогой. Он спотыкался все чаще и чаще, однако ухитрялся не падать и добрался таким манером до опушки леса, где, наконец, рухнул наземь и застыл без движения.

Благодушие Уордмэна вдруг куда-то улетучилось. В теории Сторож нравился ему гораздо больше, чем в практическом приложении. Подойдя к столу, он позвонил в лазарет и сказал:

– Пошлите людей с носилками в восточном направлении. Там на опушке леса лежит Ревелл.

Услышав это имя, репортер встрепенулся.

– Ревелл? – переспросил он. – Так вот кто он. Тот самый поэт?

– Если можно величать его писанину поэзией, – ответил Уордмэн, презрительно скривив губы. Ему доводилось читать так называемые «стихотворения» Ревелла. Бред, сущий бред.

Репортер снова выглянул из окна.

– Я слышал, что он арестован, – задумчиво проговорил он.

Высунувшись из-за плеча репортера, Уордмэн увидел, что Ревеллу удалось подняться на четвереньки, и он с великими мучениями ползком тащится к лесу. Но санитары с носилками уже трусцой нагоняли его. Уордмэн наблюдал, как они поднимают ослабевшее от боли тело, пристегивают его ремнями к носилкам и несут обратно в зону.

Когда они скрылись из поля зрения, репортер спросил:

– Он поправится?

– Полежит пару суток в лазарете. Думаю, он потянул несколько мышц.

Репортер отвернулся от окна.

– Это было очень наглядно, – с опаской проговорил он.

– Кроме вас, такого не видел еще ни один посторонний, – сказал Уордмэн и снова самодовольно ухмыльнулся. – Как это у вас зовется? Сенсация?

– Да, – садясь, ответил репортер. – Сенсация.

Интервью возобновилось. За год, прошедший с тех пор, как Уордмэн приступил к воплощению благотворительного проекта «Сторож», этих интервью было уже несколько десятков. И вот теперь он в пятидесятый, наверное, раз объяснял, что такое этот самый Сторож и в чем его ценность для общества.

Основной деталью Сторожа была крошечная черная коробочка – по сути дела, радиоприемник, который хирургическим путем вживлялся в тело каждого заключенного. Посреди зоны стоял передатчик, непрерывно посылавший сигналы на эти приемники. Если заключенный не удалялся от передатчика более чем на 150 ярдов, все было в порядке. Но стоило ему покинуть пределы этого радиуса, и черная коробочка под кожей начинала отправлять в нервную систему болевые импульсы, которые усиливались по мере удаления заключенного от передатчика и в конце концов достигали такой мощи, что лишали человека способности двигаться.

– Понимаете, заключенный не может спрятаться, – объяснил Уордмэн. – Даже сумей Ревелл добраться до леса, мы все равно нашли бы его благодаря воплям.

Использовать Сторожа предложил сам Уордмэн. В те времена он служил заместителем начальника самой заурядной тюряги общегосударственного значения. Однако так называемые «сердобольные» подняли хай, и внедрение новшества было отложено на несколько лет. Но теперь, наконец, проект запущен, и Уордмэну обещано пять лет полной свободы действий, чтобы провести испытания, руководить которыми он должен был самолично.

– Если моя уверенность в отменном результате оправдается, – сказал Уордмэн, – то все государственные тюрьмы перейдут на такой режим охраны.

Сторож исключал всякую возможность побега, позволял легко по-давить любой мятеж (достаточно было на минуту-другую отключить передатчик) и превращал работу часовых в легкое и приятное времяпрепровождение.

– По сути дела, у нас тут даже нет охранников как таковых, – под-черкнул Уордмэн. – Здесь нужен только обслуживающий персонал: столовая, лазарет и так далее.

В новой тюрьме сидели не простые уголовники, а лишь государственные преступники.

– Можно сказать, – с ухмылочкой объяснил Уордмэн, – что мы собрали под своим крылышком всю непримиримую оппозицию.

– Иными словами, это политзаключенные, – вставил репортер.

– Нам не нравится это выражение, – ответил Уордмэн, и в его голос закрались ледяные нотки. – Слишком уж по-коммунистически оно звучит.

Репортер извинился за оговорку и поспешил закончить интервью. Уордмэн снова подобрел и проводил гостя до выхода.

– Видите, – сказал он. – Никаких вам стен или вышек с пулеметами. Наконец-то у нас есть тюрьма, отвечающая требованиям времени.

Репортер еще раз поблагодарил тюремщика и зашагал к машине. Дождавшись его отъезда, Уордмэн отправился в лазарет проведать Ревелла. Но тому уже вкатили укол, и теперь поэт крепко спал.



Ревелл лежал на спине, пялился в потолок и повторял про себя: "Я не думал, что будет так погано. Я не думал, что будет так погано". Он мысленно взял здоровенную кисть и начертал черной краской на безупречно белом потолке: "Я не думал, что будет так погано".

– Ревелл.

Поэт слегка повернул голову и увидел стоявшего возле койки Уордмэна. Он смотрел на тюремщика так, словно не узнавал его.

– Мне сообщили, что вы проснулись, – сказал Уордмэн.

Ревелл молчал.

– Когда вы поступили сюда, я попытался дать вам понять, что бежать бессмысленно, – напомнил ему тюремщик.

Ревелл разомкнул губы и сказал:

– Все в порядке, вам нет нужды терзаться. Вы исполняете свои обязанности, а я – мой долг.

– Не терзаться?! – Уордмэн вытаращил глаза. – Мне-то с чего терзаться?

Ревелл уставился в потолок. Слова, выведенные на нем всего ми-нуту назад, уже исчезли. Как жаль, что нет бумаги и карандаша. Слова утекали, будто вода из решета. Остановить их, поймать. Но для этого нужны карандаш и бумага.

– Могу я получить бумагу и карандаш? – спросил Ревелл.

– Чтобы опять строчить непристойности? Разумеется, нет.

– Разумеется, нет, – эхом откликнулся Ревелл. Он закрыл глаза и принялся следить за ускользающими словами. Человек недостаточно расторопен, он не может и сочинять, и запоминать одновременно. Надо выбирать, и Ревелл сделал свой выбор уже давно: он будет сочинять. Но слова убегали, потому что у него нет бумаги, и распадались в пыль в огромном мире.

– Боль в коленках, боль в руках, – тихо пробормотал он. – Боль в печенках и мозгах. То затихнет, то накатит. Может, хватит? Может, хватит?

– Боль проходит, – ободрил его Уордмэн. – Минуло трое суток. Она уже давно должна была стихнуть.

– Она вернется, – ответил Ревелл и, открыв глаза, начертал эти слова на потолке: "Она вернется".

– Не валяйте дурака, – буркнул тюремщик. – Не вернется, если вы не ударитесь в бега еще раз.

Ревелл молчал. Легкая улыбка на лице Уордмэна сменилась хмурой миной.

– Нет, – сказал он.

Ревелл удивленно посмотрел на него и ответил:

– Да. Еще как да. Разве вы не поняли?

– Никто не бежит отсюда дважды.

– Я никогда не успокоюсь. Неужели вы не уразумели? Я никогда не оставлю попыток бежать, никогда не перестану существовать, никогда не разуверюсь, что я – тот, кем должен быть. Вы не могли не знать этого.

Уордмэн вытаращил глаза.

– Так вы готовы еще раз пройти через это?

– Еще много, много раз.

– Вы просто хорохоритесь, – Уордмэн сердито наставил на Ревелла палец. – Что ж, помирайте, коли есть охота. Вы хоть понимаете, что подохнете, если мы не принесем вас обратно?

– Смерть – тоже бегство.

– Так вот чего вы хотите! Ну, ладно, можете отправляться. Я больше не пошлю за вами, обещаю.

– Значит, вы проиграете, – сказал Ревелл и, наконец, взглянул на тупую и злобную физиономию тюремщика. – Вы сами установили правила. И, даже играя по ним, все равно потерпите поражение. Вы утверждаете, что ваша черная коробка может остановить меня. Но это значило бы перестать быть самим собой из-за какой-то черной коробки. По-моему, вы заблуждаетесь. Пока я убегаю, вы будете терпеть поражение за поражением, а если черная коробка убьет меня, значит, вы проиграли окончательно.

– Та, по-вашему, это игра? – возопил Уордмэн, воздевая руки к потолку.

– Конечно, – ответил Ревелл. – Что еще вы могли изобрести?

– Вы сошли с ума, – заявил Уордмэн и шагнул к двери. – Вас надо отправить в дурдом.

– Это тоже было бы вашим поражением! – гаркнул Ревелл, но Уордмэн уже хлопнул дверью и был таков.

Ревелл откинулся на подушку. Оставшись в одиночестве, он вновь предался размышлениям о страхе. Он боялся черной коробочки, особенно теперь, когда знал, как она действует, боялся до такой степени, что сводило желудок. Но был и другой страх, более отвлеченный и умозрительный, однако ничуть не менее жгучий. Страх потерять себя. Он неумолимо толкал Ревелла на новый побег, а значит, был еще острее.

– Но ведь я не думал, что будет так погано, – прошептал поэт и вновь мысленно начертал эти слова на потолке, только теперь уже – красной кистью.



Уордмэну загодя сообщили, что Ревелл выходит из лазарета, и тюремщик караулил поэта под дверью. Ревелл немного похудел, даже вроде бы постарел. Прикрыв ладонью глаза, он посмотрел на тюремщика, бросил: "Прощайте, Уордмэн" и зашагал на восток.

Уордмэн не поверил.

– Вы блефуете, Ревелл! – гаркнул он.

Поэт молча шел вперед.

Уордмэн уже и не помнил, когда в последний раз был так зол. Больше всего ему хотелось броситься вдогонку за Ревеллом и придушить его голыми руками. Но Уордмэн сжал кулаки и напомнил себе, что он – человек разумный, здравомыслящий и милосердный. Как Сторож. Ведь Сторож требовал всего-навсего послушания, и он, Уордмэн, хотел того же. Сторож карал лишь за бессмысленное своеволие, и он, Уордмэн, тоже. Ревелл – антиобщественный элемент, склонный к самоуничтожению, и его следует проучить. Ради него самого и ради блага общества.

– Чего вы хотите добиться? – заорал Уордмэн, прожигая взглядом удаляющуюся спину Ревелла и жадно вслушиваясь в безмолвие по-эта. – Я не стану посылать за вами! Сами приползете сюда на карачках!

Он смотрел вслед Ревеллу, пока тот не покинул пределы зоны. Поэт брел, обхватив руками живот и подволакивая ноги, голова его безвольно поникла. Наконец Уордмэн скрипнул зубами, развернулся и отправился в свой кабинет составлять месячный отчет. Всего две попытки к бегству. Раза два или три за день он подходил к окну. Ревелл полз на четвереньках через пустошь, направляясь к деревьям. Под вечер поэт скрылся из виду, но Уордмэн слышал его вопли и лишь с большим трудом смог сосредоточиться на подготовке отчета. В сумерках он снова вышел на улицу. Из леса доносились слабые, но непрерывные крики Ревелла. Тюремщик застыл, обратившись в слух, сжимая и разжимая кулаки. Он был исполнен угрюмой решимости не давать воли состраданию. Ревелла надо проучить ради его же пользы.

Спустя несколько минут к Уордмэну приблизился один из врачей.

– Мистер Уордмэн, его необходимо вернуть.

Начальник тюрьмы кивнул.

– Знаю. Но я должен убедиться, что он усвоил урок.

– Господи, да вы только послушайте! – воскликнул врач.

Лицо Уордмэна омрачилось.

– Ну, ладно, несите его сюда.

Врач отвернулся, и в этот миг крики прекратились. Уордмэн и врач как по команде встрепенулись и прислушались. Ни звука. Врач опрометью бросился к лазарету.



Ревелл лежал и орал. Мысль была только одна – о боли и о том, что надо кричать. Время от времени ему удавалось издать особенно громкий вопль, и тогда он выгадывал ничтожную долю секунды и отползал еще немного дальше от тюрьмы, преодолевая несколько дюймов. За последний час Ревелл сумел проползти два с лишним метра. Теперь его голову и правую руку можно было видеть с проложенной через лес проселочной дороги.

На одном уровне сознания существовали только боль и вопли. Но на каком-то другом Ревелла постоянно и неотступно преследовал окружающий мир: он видел былинки перед глазами, неподвижный тихий лес, ветви в вышине. И маленький грузовичок, который остановился рядом с ним на дороге.

У человека, вылезшего из кабины и присевшего возле Ревелла на корточки, было морщинистое обветренное лицо. Судя по грубой одежде, он был фермером. Человек тронул Ревелла за плечо и спросил:

– Вы ранены?

– Восток! – крикнул Ревелл. – Восток!

– А вас можно переносить?

– Да! – взвизгнул страдалец. – Восток!

– Отвезу-ка я вас к лекарю.

Когда фермер поднял Ревелла и уложил в кузов грузовика, боль не усилилась. На таком расстоянии от передатчика ее величина уже не могла измениться.

Скрутив тряпицу, фермер запихнул ее в разинутый рот Ревелла и сказал:

– Сожмите зубами, тогда полегчает.

Ревеллу не полегчало. Но тряпица хотя бы приглушала его крики. И то слава богу: собственные вопли пугали его.

Ревелл пребывал в сознании, когда фермер в сгущающихся сумерках внес его в здание, внешне похожее на поместье колониальной поры, но приютившее вполне современную больницу. Поэт видел склонившегося над ним врача, чувствовал его руку у себя на лбу, слышал, как врач благодарит фермера. Они наскоро обменялись несколькими словами, по-том фермер ушел, а врач снова склонился над Ревеллом. Это был молодой человек в белом халате, с пухлыми щеками и рыжей шевелюрой. Он казался сердитым и напуганным.

– Вы из тюрьмы, верно? – спросил врач.

Ревелл грыз свой кляп и орал, но сумел кивнуть. Точнее, судорожно дернуть головой. Казалось, кто-то взрезал его подмышки ледяным но-жом, шею будто терли наждаком, суставы выворачивало. Так разделывают крылышко цыпленка за обедом. В желудок словно налили кислоты, а в тело понатыкали иголок, да еще жгли его паяльной лампой, одновременно сдирая кожу, вспарывая бритвой нервы и колотя молотками по мышцам. Чьи-то пальцы выдавливали ему глаза. Но эту боль придумал гений, вложивший в ее создание все свое умение. Разум продолжал работать, и Ревелл все сознавал. Ему никак не удавалось лишиться чувств, впасть в забытье.

– Иные двуногие – те еще скоты, – рассудил врач. – Попытаюсь извлечь из вас эту штуку. Не знаю, получится ли: нам не положено разбираться в механизме ее действия. Но попробую.

Он куда-то ушел и вскоре вернулся



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация