А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


позволил толпе увлечь себя к старому королевскому дворцу. Здание с оборонительными башнями за мостом Менял и Мельничьим мостом, несмотря на ранний час, было в необозримом количестве заполнено жаждущими удовольствия и зрелищ.

– Так много зрителей? – удивился я. – Тогда мистерия явно уже началась.

– Как же, – пожаловался маленький белобрысый паренек, чья узкая голова в честь Дня шутов была украшена дьявольскими рожками. – Представление намечено лишь на полдень, когда сюда прибудет фламандское посольство.

– К чему же такое столпотворение?

– Только одни зеваки, – захихикал маленький дьяволенок, который любовался своими собственными словами. Он показался мне буквой «Т», которая пытается компенсировать постоянно размахивающими руками недостающую прочность своей маленькой ноги.

– Так на что же они глазеют? – спросил я.

– На других зевак. Разве этого недостаточно? К тому же это значит заблаговременно занять хорошее место. Костер на Гревской площади может и согреет кого-то в эти холодные дни, но больше преимуществ у него нет. И майское деревце, это я вам предсказываю, сгниет на кладбище Бракской часовни скорее, чем мертвецы. Нет, поверьте мне, обедневший друг, здесь, во Дворце, бьется само сердце Парижа. Здесь можно будет восхититься благородными господами и плохими комедиантами. Держитесь меня, мсье оборванец, и вы насладитесь хорошим видом!

Было ли это предложено всерьез или в шутку, но я его принял. К моему удивлению, белокурому дьяволенку удавалось протискиваться дальше вперед с помощью всевозможных уверток и пинков, пока он, сопровождаемый тенью по имени Арман Сове, наконец, не пробрался за старые каменные стены и не устремился к тому же месту как все остальные – в Большую залу.

Здесь, где в другие дни слушалось толкование законов и вершилось правосудие, сегодня веселился народ Парижа – важные горожане и самый последний сброд. Мой дьяволенок неотступно пробивался к большому окну, стекла которого были открыты двумя молодыми парнями. Они бесстрашно расселись на карнизе, чтобы наблюдать за праздничным действом с этого возвышающегося обзорного пункта и с прибаутками комментировать происходящее. Ловко, как ящерка, белокурый дьяволенок пробрался наверх по богато украшенной стене к развязным школярам, я – вслед за ним.

Пока я занимался тем, что искал для себя более-менее надежное местечко на этом до отказа заполненном карнизе, но насторожился, когда один из школяров поприветствовал моего белокурого провожатого.

– Клянусь душой, это вы, Жеан Фролло де Молендино! Уже издали я видел ваши проворные руки и ноги, раскидывающие толпу как крылья ветряной мельницы. Недаром вас зовут Жоаннес с мельницы! Мы старались сохранить для вас почетное местечко, а вы притаскиваете с собой в виде довеска вонючего нищего. Это праздничное настроение заставило вас забыть, что вы не можете позволить себе быть милосердным?

– Один беден и воняет снаружи, другой богат и гниет изнутри, – проорал мой белокурый знакомец. – Только в День шутов мы все равны, носы заложены от насморка, который не могут вылечить ни медики, ни банщики, а лишь один трактирщик.

Взволнованный услышанным именем, я самонадеянно решил не обращать внимания на болтовню о моем потрепанном внешнем виде и спросил своего нового знакомого:

– Вас действительно зовут Фролло?

– Так зовут меня с тех пор, как я как себя помню. Вам не нравиться имя? Тогда называйте меня Жеан дю Мулен[14 - Moulin (фр.) – мельница (прим. перев.)] по тому месту, где я наслаждался материнским молоком, даже если оно было молоком кормилицы.

– О, нет, мне очень нравиться ваше имя. – Бесенок усмехнулся:

– Как мало же нужно, чтобы осчастливить бедную душу!

– Я как раз ищу одного Фролло, – пояснил я.

– Вы его и нашли.

– Едва ли. Для архидьякона Нотр-Дама вы мне кажетесь довольно молодым, и с позволения сказать, чересчур шаловливым.

Жеана Фролло, которого так же звали Жеан или Жоаннес дю Мулен, схватил один из зубоскалов и тряхнул так сильно, что он наверняка упал бы с оконного карниза в толпу под нами, если бы я и его друзья не ухватили бесенка в последний момент за поношенную безрукавку.

– Вы просто душка, мой друг, просто душка! – захихикал он и стряхнул слезы своего необъяснимого умиления на мой плащ.

– Почему?

– Потому что я только что представил себе шаловливого отца Клода Фролло. Это то же самое, как если выдумать квадратное колесо, ревущий поток без воды или соблазнительную бабенку без грудей, – после этих слов Жеан дю Мулен снова впал в истерический хохот. – О, если бы мой брат только услышал вашу шутку, возможно, тогда он хоть раз посмеялся бы за всю свою жизнь – печальную и серьезную!

– Архидьякон – ваш брат?

– Так говорят с тех пор, как я себя помню. Вам что-то не нравиться?

– Совсем наоборот, – возразил я, представился и объяснил, зачем я ищу архидьякона. Впрочем, о монахе-призраке я не упомянул, чтобы меня не столкнули при удобном случае с карниза.

– Вы правы, месье Арман, мой брат действительно ищет нового писаря, с тех пор как Пьер Гренгуар снова ушел в поэты. Но только мне кажется сомнительным, что вы найдете здесь моего засыпанного пеплом братишку. Поищите его возле Нотр-Дама!

– Там я уже провел неприятную ночь, – пробормотал я и попросил блондина показать мне своего брата, если он все же придет во Дворец правосудия.

Вместо Клода Фролло здесь появилось огромное число почетных и высоких господ, которых Жеан и его товарищи приветствовали насмешливыми выкриками. Для меня это была прекрасная возможность познакомиться со знатью и уважаемыми горожанами Парижа. Если я потерплю неудачу с архидьяконом, то, возможно, я найду себе кров и хлеб у одного из них.

Ватага школяров изливала свое остроумие на дородного господина, который тут же возмутился:

– В мое время таких наглых парней за такое отстегали бы прутьями, а потом сожгли бы на костре из этих самых прутьев!

Мои сотоварищи разыскали взглядом кричавшего и обрушились на него.

– Это кто еще там гавкает?

– Да я же знаю его, это месье Андри Мюнье.

– Ну, да, Мюнье, один из четырех присяжных библиотекарей Университета.

– Эй, книжный червь, не плюйся таким жарким огнем, не то сгоришь вместе со своим бумажным хламом!

– Тогда придется все заново написать, и мой друг Арман Сове погреет на этом руки, – захохотал Жеан Фролло громче всех.

До нас снова долетел хриплый голос библиотекаря Университета:

– Просто конец света. Такая распущенная бесцеремонность школяров неслыханна Все испорчено проклятыми изобретениями, которые уготовил нам наш пагубный век: пушки, фальконеты, мортиры и, прежде всего, печатный станок – новая немецкая чума! Давно нет манускриптов, нет больше книг. Близится конец света!

У Жоаннеса с мельницы и его товарищей это вызвало новый град острот, но я промолчал, считая, что месье Андри рассуждает правильно и высказывает разумные мысли. Двенадцатикратный бой колоколов заглушил все крики и вопли. Громкий гул звучал не благодаря мощи, которая обитала в колоколах Нотр-Дама, а объяснялся близким расположением: это были большие часы Дворца правосудия.

Наконец, наступил полуденный час, а с ним пришло время, когда ожидали въезд фламандского посольства и начало представления мистерии.

Я посмотрел на затянутые бархатом и золотой парчой трибуны, которые воздвигли для фламандских послов, и которые были так же пусты как мой желудок.

– Почему все так носятся с этими фламандцами? Можно подумать, что судьба Франции зависит от них.

– Возможно, король так и думает и потому рискнул покинуть свою крепость в Плесси-де-Тур[15 - Плесси-де-Тур или Плесси-ле-Тур – укрепленная резиденция короля Франции Людовика XI. За 22 года своего правления (1461-1483) он заложил основы абсолютизма, развивая экономику, покровительствуя городскому ремеслу и городам. При нем возникло почтововое сообщение, были расширены границы государства (прим. перев.)] и выйти в центр нашего прекрасного, старого, грязного, шумного Парижа, – ответил Жеан Фролло. – По крайней мере, для него речь идет о судьбе Бургундии. Ему очень хочется заключить брак между дофином и Маргаритой Фландрской. Толстосумы с Севера вчера прибыли сюда, чтобы обсудить детали. Король хочет расположить этих дельцов со звонкими гульденами и умасливает их при всяком удобном случае. Если они пожелают, то мистерия начнется лишь в полночь.

– Верно, – подтвердил тучный школяр по имени Робен Пуспен. – С тех пор, как в прошлом марте прелестная Мария Бургундская упала с лошади во время прогулки верхом по Брюгге, Людовик точит зубы, чтобы откусить пару сочных кусков от бургундского жаркого.

– Или, как поговаривают, ее сбросили с лошади, – глаза Жеана хитро блеснули. – Так или иначе, но королю Людовику пришлось кстати, что Мария последовала в могилу за своим отцом, Карлом Смелым[16 - Карл Смелый, герцог Бургундский – главный противник Людовика XI, пытался противостоять укреплению королевской власти, в 1465 году образовал с другими единомышленниками «Лигу общественного блага». Проиграв в открытом бою, Людовик изменил тактику на дальновидную дипломатию и расправился с Карлом Смелым с помощью швейцарцев и лотарингов. В битве с ними при Нанси в 1477 году Карл и погиб. Людовик получил прозвище «Всемирный Паук» за дипломатическую ловкость и умение завлечь своих противников в западню с помощью интриг, хитрости и обмана (прим. перев.)]. Она не слишком хорошо относилась к союзу своей дочери с сыном Людовика.

– Доченьке Маргарите, наоборот, такие размышления неведомы, – продолжал злословить Пуспен. – Откуда, в ее-то три года?

– Мал золотник, да дорог. Она принесет Людовику хороший куш, – пропел Фролло. – Артуа, свободное графство, Мэкон и Аукруа, Сален, Бар-сюр-Сена и Нойе, как поговаривают. Мне бы хватило и одной только доли от этого.

– Ага, чтобы проиграть ее в карты или кости за одну ночь! – съязвил Пуспен. – Только этим вы и известны, приятель Фролло.

Но перескакивающие с одного на другое мысли Жеана Фролло перенеслись уже далеко, и он выразил свое недовольство громкими криками:

– Мистерию – и ко всем чертям фламандцев!

Его друзья и заждавшаяся толпа подхватили кличь, чтобы скандировать его хором все громче и громче. Нетерпение грозило перейти в гнев, а гнев – вылиться в незамедлительное неистовство. Высокому белокурому мужчине, у которого, несмотря на его юность, уже был изборожден морщинами лоб, удалось отвлечь толпу от потасовок, объявив пьесу «Праведный суд пречистой девы Марии».

– Очень хорошо, месье Чернильные Кляксы, только дайте ж, наконец, своим словам ход! – прорычал Жоаннес Фролло дю Мулен. – Меня очень интересует, разучились ли вы искусству стихоплетства на службе у моего брата?

– Этот человек работал у вашего брата, архидьякона[17 - Архидьякон – духовное лицо, стоящее во главе церковного прихода (прим. автора).]? – уточнил я.

Фролло утвердительно кивнул:

– Месье Пьер Гренгуар, должно быть, написал ему увесистый роман.

– О чем?

Белокурый бесенок пожал плечами:

– Что-то научное, ничего стоящего, что бы заинтересовало молодого школяра.

Наконец, хотя высокие мужи из Фландрии все еще не ступили на украшенные трибуны, и правда раздалась громкая музыка Четверо актеров вышли на сцену, чтобы разыграть представление. Их игра и речь актеров не вызвали такого большого интереса, как яркие костюмы. Не было ничего удивительного, что публика тут же отвлеклась, когда сорок восемь фламандских посланников взошли на трибуны, а за ними показался парижский магистрат. Их представил привратник, кричавший изо всех сил во время представления:

– Мэтр Жак Шармолю, королевский прокурор в духовном суде!

– Жеан де Гарлэ, ротмистр, исполняющий должность начальника ночной стражи города Парижа!

– Мессир Галио де Женуалак, рыцарь, сеньор де Брюссак, начальник королевской артиллерии!

– Мэтр Дре-Рагье, инспектор королевских лесов, вод и французских земель Шампани и Бри!

– Мессир Луи де Гравиль, рыцарь, советник и камергер короля, адмирал Франции, хранитель Венсепского леса!

– Мэтр Дени де Мерсье, смотритель убежища для слепых в Париже!

Громогласный орган привратника и жалобные голоса актеров отважно боролись за благосклонность публики, которая должна была повернуться снова к сцене, как только последнее место на почетной трибуне будет занято. Так оно и произошло бы, но тут поднялся предводитель фламандских посланников, чулочник из Гента по имени Жак Коппеноль с обращением к собравшейся публике. Он прошелся по бездарной мистерии, польстил парижским горожанам, обращаясь к ним «дворяне» и предложил отметить праздник шутов по гентско-му обычаю и избрать самую отвратительную рожу Папой шутов. Тут же начались оглушительные аплодисменты, а безмолвный Пьер Гренгуар признал свое представление окончательно провалившимся. Горожане так решили – и имели на то право. Ведь это был их спектакль – праздник шутов.




Глава 3

Квазимодо


Возмущенные неожиданным и грубым поворотом праздника, многие из высоких мужей покинули Большую залу Дворца правосудия. Но другие, в первую очередь Жак Коппеноль, остались на своих местах, чтобы своим удивлением, криком, смехом и хлопаньем в ладоши или свистом дать оценку бесчисленным рожам и гримасам. Свои физиономии просовывали в обрамленное камнем отверстие красивой дверной розетки все без исключения кандидаты на титул Папы шутов. Местом состязания стала маленькая часовня напротив большого мраморного стола. Претенденты и претендентки – ибо могли избрать и Папессу – должны были просто забраться на две бочки, прислоненные к двери, и продемонстрировать, на какие гримасы и ужимки способны их лица.

Громче всего толпа кричала и стонала при явлении, которое словам-то нелегко поддается – как волшебство первой влюбленности или возбуждение голодного нищего, внимательно следящего глазами за тем, как достают из печи дымящийся хлеб. Лица, просовывавшиеся сквозь отверстие розетки, имели меньше общего с человеческими, нежели морды иных из ужасных химер на соборе Парижской Богоматери, насчет которых можно было лишь надеяться, что они действительно сделаны из камня.

Искаженная пародия на человеческое лицо создавала впечатление, будто обезумевший скульптор получил удовольствие, обезображивая все, что можно было до неузнаваемости изменить на одной физиономии. Центром этой заросшей путаницы был мощный, расплющенный нос, истинный рычаг, который нависал над подковообразной пастью. Она скрывала в себе редкие криво стоящие зубы различной величины. Один был таким огромным, что нависал над растрескавшимися губами, словно кабаний клык, даже когда дьявольская пасть была закрыта.



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация