А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


не пустит, когда я знаю его тайну. Но я всё равно перехитрила его, я попросила прислать мою горничную с платьями, а на самом деле я отдам ей все платья, чтобы она передала тебе это письмо. Не знаю, на что я надеюсь, просто я люблю, люблю, люблю и хочу быть твоей, только твоей и ничьей больше. Прощай, мой любимый, славный. Помни обо мне хоть немножечко.

    Твоя маленькая Джэтта”.

– Все-таки это не настоящая любовь, – сказала толстушка Сэтта. – Если бы она любила всерьёз, нашла бы способ убежать.

А мы, остальные, думали не про любовь. Подлость потрясала нас, неизмеримая гнусность, жившая рядом с нами. Нет справедливости на этом свете. Остро нужен, просто необходим был нам, безбожникам, бог, чтобы громом поразить Джэя – эту мразь в образе йийита.

– Своими руками разорвал бы! – сказал Сэй Большой, тот, что работал в партере, брата своего держал на вытянутых руках.

А Сэй Маленький только зубами скрежетал, думая об украденном спортзале.

– Что делать будем? – спросил Пэй, глядя на меня.

Библиотека его развеялась в небе, мудрость древних ещё не была впитана, а в житейских делах Пэй полагался на меня.

Я и сам не знал, что делать. Я только жалел бедняков, которые отдали свои последние гроши и последние силы, чтобы записать надежду в бесполезные книги пожеланий.

– Может быть, я зря разболтал вам, ребята? Может быть, надо скрыть письмо? – сказал Рэй неожиданно. – Пусть люди надеются! Пусть хотя бы радуются, надеясь! Ведь сделать-то ничего нельзя. У Джэя единственный звездолёт, новейший, лучший, его не догонишь.

– Лгать, обманывать, сеять напрасные надежды? Чем же это лучше религии, Рэй?

– Но какой толк, Гэй, от твоей горькой правды?

– А нельзя ли догнать их на ракете Тэя, ребята?

Это Гэтта спросила. Пока мужчины сетовали и разглагольствовали о принципах, девушка искала выход.

Возражения посыпались градом: у Тэя старая галоша, мощность её ничтожна – сто граммов фотонов в секунду, у “Благочестивых паломников” – килограмм в секунду. И новенькое оборудование, и аппараты, и лучшие специалисты, и они уже в пути, набирают скорость, у них форы несколько месяцев.

Но другого звездолёта не было на планете Йийит. У ракеты Тэя двигатель маломощный, но зато и масса малая, ускорение получается примерно одинаковым. Если нет новейшего оборудования, можно обойтись старым. Специалисты? Мы сами специалисты. Фора? Нагоним. Неужели дадим уйти преступнику?

А главное, стояла перед глазами у меня очередь: видел я этих старушек, робких женщин в стираных платьях, старательно и благоговейно вписывающих свои пожелания в книги напрасных надежд.

– Ребята, надо разбиться в лепёшку, – сказал я. – Разбиться, но обогнать “Паломников”, прибыть к феям раньше. Для такого дела жизни не жалко.

– И мне, – сказала Гэтта.

– И мне, – присоединился Сэй Большой. – Жизни не жалко, чтобы раздавить этих идиотов, на части их разорвать.

– И мне… чтобы опередить их, – сказал Рэй.

– Ребята, давайте дадим клятву. Пусть это звучит напыщенно, но поклянёмся не думать о себе, о дипломе, о личных делах, о любви, пока справедливость не будет восстановлена.

– Клянёмся!

Пэй протянул мне руку, и Рэй, и Сэиты… и Юэй после некоторого колебания, и девушки тоже. Повторяли за мной как заклинание: “… Не отвлекаться, не учиться, не любить…”

– А ты сумеешь не любить ничуточки? – спросила Гэтта лукаво. И Юэй добавил:

– Мне, как женатому, исключение. Клятва жене была дана раньше. О своей троице я обязан думать.



Клянёмся!

Пустым звуком была бы наша клятва, если бы не поддержали её миллионы – оскорблённые и взбудораженные пайщики.

Казалось бы, всё, что могли, отдали они ради мечты. Нет. Снов нашлись и вещи, и силы, и даже гроши какие-то для снаряжения второго звездолёта, обновлённой и переделанной ракеты Тэя.

Рэй предлагал назвать её “Лидером”. Пусть самое имя говорит о нашем намерении прийти первыми.

Сэиты предпочитали “Возмездие”.

– Ведь гнев оказался сильнее мечты, – говорили они. – Ради подарков люди давали деньги с расчётом, что-то припрятали на чёрный день, а во имя мести несут последнее.

А по-моему, не месть и не гнев вдохновляли людей, а чувство истины, жажда справедливости. Я хотел, чтобы ракета называлась “Справедливость”. И меня поддержало большинство.

Во имя справедливости был изменён и устав пайщиков. Ведь это не так уж правильно, чтобы больше всего подарков получали самые богатые, самые учёные и самые сильные, способные лучше и дольше трудиться. Как раз наоборот: бедным, неучёным и слабым требуется больше. И совсем уж несправедливо, чтобы ничего не получали дряхлые, немощные и больные, неработоспособные. Мы объявили, что наша “Справедливость” принадлежит всем-всем жителям планеты до единого. И так как всем-всем-всем невозможно привезти подарки, мы записали в устав, что подарков не привезём никому, а задача наша – раскрыть тайну пещеры. Пусть такие пещеры построят во всех странах, общедоступные, как питьевые фонтанчики на перекрёстках.

“Не пайщикам – всем подряд!” Возможно, из-за этого лозунга мы собрали меньше денег (от богатых ни гроша), но гораздо больше честного труда. Паев у нас не было, но не было и дутых работников, которые болтались бы на глазах десятников, чтобы получить отметку об отработанном дне. Обошлось без лодырей, и обошлось без учётчиков. Думаю, что мы остались в выигрыше.

Очень помогло и то, что работа делалась повторно. Мы получили готовую оборудованную базу – космический док, где строился “Паломник”, получили все мастерские с остатками материалов, обученных инженеров и обученных рабочих. И унаследовали готовый набор решений: схемы управления, двигателя, рулей, системы наблюдения, обеспечения и прочее. Ничего не пришлось изобретать принципиально нового; мы только приспосабливали, “привязывали” чертежи к корпусу скромной ракеты Тэя. Допустим, требуется рубка управления. “Рэй, вспомни, как была устроена рубка в “Паломнике”. Оборудуется медицинский кабинет. “Рэй, вспомни, как выглядела клиника на “Паломнике”. “Сэтта, ты монтировала антенны, вспомни…” “Юэй, ты делал расчёты, вспомни!…” Рассеянные авторы знают, что потеря рукописи – не катастрофа. Восстановить её – не удвоенная работа. “Паломник” строился четыре года, нашу ракету мы оборудовали за четыре месяца.

И справились бы ещё быстрее, если бы нам не ставили палки в колёса. Львиную долю времени у нас отняли бюрократические барьеры. Целый месяц (месяц из четырех) прошёл, прежде чем нам разрешили использовать ракету Тэя. Недели, недели, а не часы проходили, прежде чем нам выдавали со складов без дела лежащие аппараты. Есть скафандры на складах – нет разрешения на выдачу. Вольфрам и германий есть на заводах – нет разрешения на выдачу. Увязки, утверждения, ассигнования, сомнения, запросы, проверки… Не сразу мы поняли, что у Джэя остались сочувствующие в сенате. Да, он обманул их тоже, но богачам этот обман не казался подлым. Лживая реклама, дутые акции, бегство от пайщиков, мнимое банкротство – все это соответствовало биржевым обычаям. С точки зрения спекулянтов, Джэй блефовал по правилам игры. Сегодня он обыграл их, завтра они отыграются на других простофилях. Практически уже отыгрались, ведь бегство Джэя повысило акции всех оставшихся фирм. Стало ясно: подарков от фей не дождёшься, магазины не обойдёшь мимо; и все товары повысились в цене. И вообще жулик Джэй был душевно своим для сенаторов, мы же с лозунгом “Феи для каждого” выглядели чуждыми и опасными уравнителями. Сегодня – “Феи для всех”, завтра – “Земля для всех, заводы, банки, железные дороги для всех”. А где же права рождения, завещания, текущего счета, наследственного имущества? Всем выполняются все желания! Но ведь это разорение для фабрикантов белья, игрушек, туфель и пулемётов. Нет уж, пусть себе Джэй флиртует с невидимыми красавицами, а на планете Йийит все останется по-прежнему: деньги, покупка, продажа и прибыль, нищие с дырявым карманом и чековые книжки у богатых.

Так вот, когда мы поняли все это, пришлось заговорить вслух, прямиком. Юэй оказался мастером такого разговора. У него была практическая смётка озабоченного отца семейства, перегруженного, замороченного, не имеющего лишнего времени на словесную шелуху. Он сразу ухватывал суть. Толкуют ему велеречиво о бережливости, ответственности, коллегиальности, демократичности, необходимости согласовать, утвердить, апеллировать и проверить, а он в ответ одно:

– На сколько дней мы отстанем из-за проверки? Вы стараетесь ускорить или замедлить старт? Ускорить, безусловно! (Кто же признается, что тормозит намеренно?) Тогда не мешайте нам спешить, выдавайте материалы авансом и проверяйте задним числом.

А если проволочки продолжались, Юэй выходил прямо на балкон парламента и кричал толпе:

– Сенаторы медлят. Мы с вами потеряли ещё три дня.

И на площади собиралась демонстрация. На плакатах писали: “Экономьте время!”, “Довольно слов!” и “Да здравствует справедливость!” и даже “Справедливых – в сенат!” Так что в конце концов президент однажды сказал на закрытом совещании:

– Ну их к черту, этих “справедливых”, господа! Пусть проваливают в космос. Туда и обратно – двенадцать лет, на пути метеориты, радиация и прочее. Бог даст, не вернутся. А если и вернутся, передышка наша, двенадцать лет поживём спокойно без смутьянов в своей стране.

Почему-то все президенты мира уверены, что бедняков смущают смутьяны, а не бедность.

После этого выступления ворота складов открылись для нас, только поспевай принимать продукцию. И проверять. Вдоволь подсовывали нам гнилья и брака. Видимо, не очень надеялись на нечаянные метеориты, хотели подбавить приключений с авариями. И мы не всегда проявляли должную требовательность, стремясь отчалить поскорее. Лишь бы отчалить, там исправим.

Не налажено автоматическое управление? Обойдёмся, будем управлять вручную. Неисправен радиотелескоп? Пока обойдёмся, в пути исправим сами. Не можем подыскать опытного геолога? Обойдёмся, изучим геологию по книгам. Лишь бы стартовать, оставить Йийит за кормой, набирать километры, километры, километры…

И, вздыхая, мы смотрели на табло, где светились неподвижные нули. Ноль пути, ноль скорости, ноль ускорения, и после запятых одни нули.

Помню последнюю неделю перед стартом – семь суток бессонного безумия. Мы на базе. Перед глазами какой-то абстрактный пейзаж: треугольники и квадраты, пересечённые диагоналями на чёрном фоне. Как будто решается задача по геометрии на классной доске. Так выглядят фермы космического монтажного дока, обходящего Йийит по дальней орбите. К сквозным клеткам ферм прилепилась металлическая акула, жадно распахнувшая пасть. И сплошным потоком плывут в её чрево баллоны, мешки, бутыли, тюки, ящики, ящики, ящики. Не кантовать, не бросать, не переворачивать! Почему не кантовать, что внутри – разбираться некогда. Ладно, в пути рассортируем, время будет. Лишь бы отчалить поскорей!

Я в скафандре с двумя наушниками, как полагается. Правый – мой личный, для персонального вызова; левый настроен на общую волну, и в нём сплошной гул: “Куда смотришь, черт?”, “Вира помалу!”, “Осторожно, ногу!”, “Внимание, радиограмма из центра!” Срок назначен, названы часы и минуты, но ещё ничего не готово, не погружено, не разобрано… Где лекарства, где инструмент, где навигационные приборы? Ладно, потом, в пути будет время, разберёмся как-нибудь. Отказался лететь врач? Что с ним? Заболел или струсил? Ладно, обойдёмся. Народ молодой, авось болеть не будем. Нет автоматов обслуживания? Обойдёмся, народ крепкий, неизбалованный, обслужим сами себя, руки не отвалятся. Нет памяти для вычислительной машины? Обойдёмся, сами смонтируем, запомним, запишем результат на бумажке. Лишь бы отчалить скорее, лишь бы набирать километры, догонять наконец, догонять!

Доходит до слуха, что наши противники в сенате не успокоились. Отменить старт нельзя, народ не допустит. Но возникла идея заменить экипаж. Дескать, мы молодые, неопытные, горячие, нам нельзя доверить звездолёт. Но нет веры людям доверенным, угодным сенату, поводят-поводят корабль по космосу и вернутся под предлогом аварии. Всегда же можно найти предлог. Вопрос о новом капитане уже внесён в сенат. Надо спешить, пока они не отменили старт. Скорей, скорей, скорей! Что там ещё не погружено? Запасной локатор? Обойдёмся без запасного. Юэй, старший, ты уже заготовил прощальную речь?

Юэй заготовил… но только для троих слушателей: для круглолицей жены и круглолицых дочурок с круглыми от любопытства глазами.

– Трудно тебе придётся, Юя, – говорил он, держа жену за руку. – Но ты уж потерпи, ради такого дела всем надо терпеть.

– Потерплю, – отвечает она, – деваться-то некуда. Вот у меня два якоря-анкерка, два залога терпения и верности.

А “залоги” только глаза таращат. Всё им удивительно, всё непонятно, и страшновато, и привлекательно. Очень уж много грохота и мелькания вокруг.

Передо мной тоже глаза, голубовато-серые глаза Гэтты. Куда ни повернёшься, её глаза. В них напряжённое ожидание, немой вопрос: “А ты мне что скажешь, прощаясь?”

“Гэтта, родная моя, ты же знаешь, что я люблю тебя, люблю так, что в груди жарко”.

– Да-да, сюда кладите и крышкой кверху обязательно…

“Гэтта, сказать тебе о любви вслух, всеми словами, а потом что? Ведь расстанемся-то на двенадцать лет. Юя будет ждать, вынуждена ждать, у неё два якоря в юбочках…”

– Да-да, и седьмой, и восьмой номер кладите. Десятый? А где же девятый? Опять некомплект!

“О чем это я? Да, Юя обязана ждать, но ты же девушка. Имею ли я право сказать девушке: “Жди меня двенадцать лет и, если я вернусь живой…” Все равно ты забудешь меня. Наверное, без этих слов легче забыть”.

Но серые глаза настаивают, серые глаза просят и требуют. Они считают, что Гэтта сама решит, что легче.

– Послушай, Гэтта…

Что это? Вспышки! Скачущие лучи! Похоже на лазерную перестрелку. В наушниках слышу: “Именем закона!” Чей-то надрывный крик: “Справедливые”, отчаливайте, вас хотят арестовать!” И сразу же: “Братцы-монтажники, не допустим полицию! Да здравствует справедливость!”

Юэй соскакивает с трибуны, отталкивая испуганную жену. Кидается ко мне:

– Гэй, где оружие? Никого не подпускай, стартуем немедля!

Откуда я знаю, где лучеметы? В отсеках, в ящиках, на стеллажах? В пути хотели разобраться. А вспышки все ближе, ближе, в нашем распоряжении минуты. Отцеплять конвейер некогда, я отсекаю его лучом



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация