А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Встреча в Кливленде
Дон Пендлтон


Палач #30
Потрясенные ударом Болана по штаб-квартире мафии в Нью-Йорке, гангстеры переживают тяжелые времена. Связи между семьями нарушились, и они самоизолировались на своих территориях, заботясь, главным образом, о собственном выживании. Возник вакуум власти, и Палач настороженно следит за признаками возрождения Организации, ожидая появления сильного и честолюбивого человека, способного взять власть в свои руки.





Дон Пендлтон

Встреча в Кливленде


О знанье, знанье! Тяжкая обуза,

Когда во вред ты знающим дано!

    Софокл. Царь Эдип (перевод Ф.Ф.Зелинского)

Зачастую истина бывает неудобна. Но я здесь не ради собственного удобства. И окончательная Истина – это Смерть.

    Мак Болан




Пролог


Мак Болан, как никто другой, знал, что это такое – война без конца. Рожденный в то время, когда мир корчился в объятиях страшной войны; ощутивший себя личностью, когда человечество распалось на два враждующих блока – Запад и Восток; проведший юность в атмосфере всеобщих козней и интриг, когда во главу угла встала идея мирового господства, молодой Болан просто не мог не заметить пьедестал, приготовленный для него самой жизнью, пьедестал, на котором было место лишь для победителя среди живых – мертвые в расчет не брались. И пока другие молодые люди сжигали призывные повестки и участвовали в разных мирных демонстрациях, старший сын Сэма Болана обратил свой блестящий ум к метафизике насилия и пережиткам человеческой морали.

У Ницше он прочитал: «Ты говоришь, что хорошая причина всегда освящает войну. Я говорю тебе: это хорошая война освящает любую причину».

Молодой Болан не считал себя любителем войны, но ему был близок принцип, изложенный Уильямом Джеймсом: «Если эта жизнь не является подлинной борьбой за нечто, в случае успеха навсегда приобретаемое для вселенной, она не лучше игры актеров в частном спектакле, откуда их можно при желании удалить».

Болан не спорил с теми, кто утверждал, будто их «настоящая борьба» особенно эффективна на ниве пацифизма, при том условии, конечно, что это и вправду было делом их личной совести, а не способом уйти от ответственности. Для самого же Болана предметом спора были не мир или война как таковые, а факт долженствования в любой, отдельно взятой ситуации. Он не нашел для себя оправданий, которые позволили бы уклониться от участия во вьетнамской войне. Его правительство торжественно пообещало пресечь коммунистическую агрессию в Юго-Восточной Азии. И Мак Болан, являясь орудием своего правительства, храбро сражался во вьетнамской «хорошей войне», ибо чувство справедливости однозначно говорило: он должен, и все тут.

Впрочем, существовал еще один, более глубокий моральный принцип. Болан был не настолько идеалистом, чтобы полагать, будто добрый и порядочный человек способен честно прожить свою жизнь, устраняясь от проблем, которые волнуют весь мир. Но в его понимании, по-настоящему культурный человек не стал бы и пугать или терроризировать простой народ ради какой-то политической выгоды. Разумеется, акт военного нападения не был культурным поступком, и его последствия – даже в случае успеха – едва ли можно было рассматривать как нечто «навеки приобретаемое для вселенной».

Доброта никогда не поселится на жестокой земле.

У Болана нашлись личные причины сражаться в «хорошей войне» во Вьетнаме. И он стал в полном смысле слова превосходным солдатом, отменным стратегом и тактиком войны. Полностью контролируя себя, он был способен вдохновлять других; с холодным сердцем убивая налево и направо, он мог искренне плакать, глядя, как бессмысленно и жестоко убивают вокруг. На театре военных действий он стал известен под двумя эффектными и внешне парадоксальными прозвищами: «Палач» – из-за своего невероятного дара возглавлять команды смерти, и «Сержант Милосердие» – благодаря сочувственному вниманию к невинным жертвам войны «там, в Азии».

Но однажды война «там, в Азии» для сержанта Болана внезапно прервалась. Пришло сообщение с другого фронта и касалось оно жертв другой войны. Сержант был отослан домой похоронить своих близких. Отец Сэм, мать Эльза, сестричка Синди, братик Джонни – простые люди, намеревавшиеся тихо и спокойно прожить свои жизни, – пали жертвами агрессии, куда более свирепой и опасной, нежели та, с какой он сталкивался в джунглях Юго-Восточной Азии.

Да, Мак Болан знал, что такое война без конца. Он понял это, увидев глаза юного Джонни, единственного, кто уцелел в страшной семейной трагедии. Не личное мщение и не мораль участника общественной кампании изменили жизненный путь Мака Болана и послали его, одиночку, на тропу кровавой войны без конца.

«Характер человека – это его судьба», – сказал Гераклит.

«Я не судья им, – сказал Мак Болан. – Я их приговор. Я их палач».

Так началась его война против мафии.

Выйдя из джунглей, Мак Болан взялся за самых свирепых хищников.




Глава 1


Старая посудина «Кристина» располагалась в центре участка акватории, ограниченного ориентирными огнями. Силуэт судна четко рисовался на фоне ночного сияния Кливленда, этой жемчужины озера Эри. Для неискушенного глаза старый грузовоз ничем не отличался от других кораблей, сновавших на подходе к внешнему порту. Но благодаря превосходной аппаратуре Болан после долгих наблюдений составил собственное мнение об этом невзрачном суденышке. Неподалеку от «Кристины» на тускло освещенном пирсе высились ряды товарных складов, похожих на одинаковые железные коробки. На экране монитора можно было также разглядеть и то, что творилось на самом корабле. Прибавив увеличение, Болан различил на мостике моряка в униформе, еще одного – возле сходней; увидел он и несколько амбразур вдоль палубы, и огоньки сигарет, вспыхивавшие на главной палубе там и тут. Можно было подсмотреть и другие, казалось бы, вовсе несущественные детали. Да, этот корабль Болан изучил неплохо. Впрочем, дело стоило того.

Старая посудина «Кристина» принадлежала некоему Тони Морелло, главному людоеду кливлендской банды. Интуиция подсказывала Болану, что со времен схватки в Нью-Йорке Кливленд сделался новой магистралью честолюбивых устремлений мафии.

Разумеется, Тони Морелло не терял времени зря. Сам он контролировал весь городской припортовый район, а его «амичи» имели в своем распоряжении целую флотилию из Либерии, в составе которой помимо «Кристины» числилось множество крупных кораблей, и все они проходили через кливлендский порт.

Но Тони Морелло был всего лишь мелкой рыбешкой, резвящейся в мутной воде. Быстрое уничтожение Грязного Тони, по сути, ничего бы не решило. Болан стремился добраться до главных заправил, этих «уважаемых» бизнесменов, в действительности определявших правила мафиозной игры.

Для самого Болана игра сводилась к терпеливому выжиданию и тщательному выслеживанию врага. Рано или поздно кто-то из противников, потеряв чувство бдительности, раскроется, попробует пробежать по тонкой проволоке под носом Палача – и тогда полетят искры, грянет взрыв.

Настойчивость вознаграждается.

Так случилось и теперь. В углу обзорного экрана внезапно появился сверкающий лимузин, медленно кативший в направлении «Кристины». Болан прибавил увеличение и нацелил на лимузин оснащенный лазером инфракрасный окуляр. Автомобиль остановился в нескольких ярдах от сходней «Кристины», и на пирс из него выскочили двое громил.

Один из бандитов зорко огляделся по сторонам, другой же его спутник, распахнув заднюю дверцу, помог выбраться третьему пассажиру. Едва тот вступил в зону видения, Болан тотчас включил видеозапись. Это был человек лет шестидесяти, одетый в безупречный полуофициальный вечерний костюм. Но вот что любопытно: на его интеллигентном лице застыл неподдельный страх.

Сопровождаемый гангстерами, пассажир начал медленно подниматься по сходням. Смятенный взгляд его был устремлен на палубу, почти скрытую в темноте. И тут произошло то, что Болан предчувствовал и ожидал с самого начала: посреди сходней человек внезапно вывернулся и бросился бежать обратно. На секунду бандиты в растерянности застыли. Затем один из них выхватил револьвер, но другой грубо отпихнул его и, размахивая руками, устремился за беглецом.

Мгновенно среагировав, Болан тоже бросился вперед. Он выскочил из кабины своего боевого фургона и тотчас занял место за рулем спортивного «ягуара», стоявшего наготове.

Бандиты, разумеется, действовали умело, но человек спасал свою жизнь, и это придавало ему ловкости и силы.

Сорвавшись с места, «ягуар» помчался вдоль пирса. Неожиданно на столбах складской зоны вспыхнули фонари, словно облегчая охотникам погоню за дичью, и тогда в нескольких сотнях футов от старой «Кристины» Болану открылась трагическая развязка происходящего: двое злодеев настигли свою жертву и теперь тащили ее обратно к кораблю. Не снижая скорости, Болан направил автомобиль прямо на них. Громилы моментально выпустили несчастного и брызнули в разные стороны, предоставив тому самолично выпутываться из ситуации. Подобные трюки Болан знал очень хорошо.

Он едва не налетел на упавшего пленника, но вовремя успел свернуть и тотчас же направил «ягуар» в сторону парня, который пустился бежать вдоль дока. Никелированный бампер автомобиля с глухим стуком врезался в бандита и, протащив его на крутом вираже, сбросил в воду. Другой малый, сообразив, что дело нешуточное, отскочил к складам и приготовился стрелять. «Ягуар» с визгом затормозил у него под самым носом и одновременно в открытом окне показался ствол «отомага». Бандит начал стрелять первым, зато Болан целился точнее – из дула вылетел кусок ревущей смерти и разом снес громиле половину черепа.

Еще не затихло эхо этой скоротечной перестрелки, а «ягуар» уже летел навстречу третьему участнику ночного инцидента.

Недавняя жертва нападения так и осталась лежать на том месте, где упала, брошенная боевиками. Судя по всему, человеку крепко досталось: губы его кровоточили, один глаз заплыл и не открывался. Но самое худшее – и это Болан определил сразу – у него начался сильнейший сердечный приступ.

На «Кристине» между тем возник переполох.

Не теряя времени, Болан подхватил несчастного на руки, отнес его в машину и быстро помчался прочь.

Человеку становилось все хуже и хуже. Дыхание сделалось хриплым и прерывистым, а полуприкрытый здоровый глаз заволокла мутная пелена приближающейся смерти.

Разумеется, Болан владел некоторыми методами восстановления сердечной деятельности, однако сейчас, и он это отлично понимал, требовалась неотложная помощь профессиональных врачей. Ближайшая больница располагалась в нескольких кварталах отсюда.

– Не шевелись, – приказал Болан. – И не паникуй. Через пару минут будем в больнице.

Умирающий попытался что-то ответить ему.

– Помолчи! – оборвал его Болан.

Но человек словно не слышал его. Сквозь свистящее натужное дыхание несчастного Болан едва разобрал несколько бессвязных, отрывочных слов:

– Управление... большая опасность... помогите ей... девушке...

Вступать в переговоры, и уж тем более что-либо уточнять, не имело смысла. Сейчас главным было – доставить умиравшего в больницу. Буквально каждая минута была на счету. Пассажир все еще пытался втолковать своему спасителю – пожалуй, нечто более существенное, чем угасающая жизнь, – когда «ягуар» промчался по дорожке ко входу отделения «Скорой помощи» и остановился возле пандуса.

У дверей одиноко скучал полицейский, облаченный в мундир.

– Сердечный приступ, – бросил ему Болан. – Вызови врачей.

Полицейский заглянул в машину, после чего, ни слова не говоря, спешно скрылся за дверью.

Дыхание старика прервалось. Болан вытащил несчастного из кабины и, уложив его на землю, принялся делать массаж сердца. Между тем появились санитары, которые уже всерьез взялись за пациента. Следом за ними подошел врач с болтающимся на шее стетоскопом. Пока санитары укладывали больного на носилки, врач непрерывно продолжал массаж.

Кажется, теперь можно было и исчезнуть. Однако реплика, которую бросил полицейский санитарам, придерживая перед ними дверь, заставила Болана насторожиться. Нет, в таком случае уходить, пожалуй, рановато.

– Хорошенько позаботьтесь о судье, ребята, – вот что сказал полицейский.

Он бросил на Болана выжидательный взгляд. Тот пристроился в хвост процессии и вошел в приемный покой.

Там суетились люди, готовя кислородный аппарат и какие-то другие сопутствующие агрегаты, а судью, между тем, без задержек пронесли прямиком в реанимационное отделение.

Кто-то вскрикнул:

– Боже, да это же судья Дейли!

Полицейский с любопытством разглядывал Болана, вероятно, силясь вспомнить, где прежде мог встречать это лицо. Решив, что подобная процедура чересчур затягивается, Болан отрывисто приказал:

– Немедленно сообщи семье пострадавшего.

Повинуясь спокойному властному тону, полицейский четко развернулся на каблуках и затрусил к стойке дежурного.

Оставшись один, Болан быстро прошел в реанимационную.

– Каковы его шансы? – тихо спросил он молодого врача, склонившегося над пострадавшим.

– Через сколько времени после остановки дыхания вы начали стимуляцию сердца?

– Через несколько секунд.

– Тогда ему повезло, – удовлетворенно кивнул врач. – Сердечную деятельность мы уж как-нибудь стабилизируем, ну, а потом...

– Я офицер полиции, – солгал Болан. – Мне нужно с ним поговорить.

– Исключено, – сердито отозвался врач. – Этот человек едва жив.

И тем не менее человек был в сознании и пытался что-то сказать. Болан прошмыгнул мимо врача и наклонился, чтобы уловить с трудом произносимые слова.

– Мел... Девушка... Замышляют... Помогите...

– Где она? – быстро спросил Болан. – Где девушка?

Слова, прошелестевшие в ответ, можно было истолковать и как «пай», и как «гроб».

Болан вопросительно посмотрел на врача.

– Пайн Гров, возможно, – пожал плечами врач. – Это загородный клуб, к западу отсюда. А теперь уходите...

– Искры, – пробормотал Болан.

– Что?

– Позаботьтесь о судье, – сухо сказал Болан и вышел из отделения.

Полицейский все еще названивал куда-то. Проходя мимо, Болан прощально помахал ему рукой.

Несколько секунд он сидел за баранкой «ягуара», обдумывая услышанное, затем сорвался с места и помчался в западном направлении.

Вот они, искры, – по сути, целый фейерверк! Федеральный окружной судья, мафиози, загородный клуб, девушка, очутившаяся в западне, – словом, какая-то непонятная и страшная история. Похоже, тут придется хорошенько поработать.

– Спасибо тебе, судья! – возбужденно прошептал Болан. – Я уж что-нибудь придумаю. Наверняка.




Глава 2


Местной торговой палате нравилось считать, что самый крупный город штата Огайо имеет «наилучшее расположение в стране». По многим причинам, возможно, так оно и было. В радиусе пятисот миль сосредоточилось более половины общего населения США и Канады, пятьдесят пять процентов промышленных предприятий и более пятидесяти процентов магазинов розничной торговли обеих стран. Один из самых загруженных национальных портов – Кливленд – принимал суда, пришедшие не только с Великих Озер, но и со всего мира – благодаря полноводной реке Святого Лаврентия.

Лишь Нью-Йорк и Чикаго могли похвастать большим числом штаб-квартир, принадлежащих



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация