А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Герой по вызову
Лоуренс Блок


Ивен Таннер #5


Лоуренс Блок

Герой по вызову





Глава 1


В 14:30 чудесным октябрьским деньком я с мясом выдрал провод из висящего на стене телефонного аппарата.

На что Минна заметила:

– Эван, ты выдрал с мясом телефонный провод!

Я взглянул на нее. Минна – семилетняя девчушка, которая выглядит как литовское переиздание льюис-кэрроловской Алисы: белокурые локоны и огромные глазищи. Смотреть на нее – одно удовольствие. Но на сей раз, похоже, в моем взгляде было нечто такое, что она сразу поняла: наше мирное сосуществование временно приостановлено.

– Я пожалуй, схожу погуляю в парке, – произнесла она с опаской. – Вместе с Майки.

– Майки в школе!

– Нет, Эван, он остался дома. Сегодня же еврейский праздник.

Майки, урожденный Мигель, ни к какому вероисповеданию не принадлежал и посему был волен по своему выбору примыкать к любой церкви, чьи чада в тот или иной день пропускали школьные занятия по причине религиозного праздника. Я откликнулся каким-то едким замечанием по поводу Майки и неисповедимых путях к божественному просветлению. Минна поинтересовалась, нет ли у нас зачерствевшего хлеба покормить голубей, на что я ей сообщил, что не имею привычки следить за метаморфозами хлебо-булочных изделий Но все-таки ей удалось отыскать три куска, с виду не больно-то зачерствевших.

– Всего доброго! – важно произнесла она по-литовски. – Я прощаю твой невоздержанный темперамент и надеюсь, что к моему возвращению ты вновь обретешь способность вести нормальную беседу!

Она юркнула за дверь прежде, чем я успел швырнуть в нее ботинком. Минна всегда переходит на литовский, когда хочет произвести впечатление особы королевских кровей. У нее есть на то полное право. Будучи единственным ныне здравствующим потомком Миндаугаса – первого и последнего короля независимой Литвы, – она, понятное дело, является королевой в изгнании. Минна дала мне письменное обещание, что после восстановления литовской монархии сразу же сделает меня своим премьер-министром. Я храню ее меморандум в ящике стола вместе с облигациями царского займа и бумажными деньгами Конфедератов.

В общем, мне ничего не оставалось, как только тяжело вздохнуть. Когда Минна отправилась травить бедных голубков в парке, я опять вздохнул, взял отвертку, развинтил телефонный аппарат, потом снова его собрал и укрепил на стене. Все-таки есть сермяжная правда в том, чтобы изливать свой гнев на бессловесные бытовые приборы, особенно на те, которые легко поддаются ремонту.

На то, чтобы восстановить телефонную связь, у меня ушло, наверное, минут десять – ничто по сравнению с тем драгоценным временем, которого я в тот день лишился по милости этого черного монстрика. Он звонил не переставая с пяти утра. Поскольку я никогда не сплю, друзья и враги считают себя вправе тревожить меня в любое время суток. В тот день они как раз этим и занимались.

А я собирался засесть за написание диссертации о символике цвета в пейзажной лирике Уильяма Вордсворта, и если вы сочтете, что тема скучноватая, то уверяю вас: вы ни черта не смыслите ни в символике цвета, ни в поэзии Вордсворта. Не скажу, что я бы сам, находясь в здравом рассудке, по своей воле выбрал такую тему для диссертации, но по неизвестным мне причинам именно на ней остановила свой выбор мисс Карен Дитрих. Мисс Дитрих – школьная учительница из графства Саффолк, которой светило повышение зарплаты после защиты магистерской диссертации. Я же, в свою очередь, мог заработать тысячу баксов за написание для мисс Дитрих приемлемого научного текста объемом в двадцать тысяч слов, то есть каждое мое слово оценивалось по двадцати пяти центов, вне зависимости от вордсвортовской символики цвета.

Словом, в тот день мне надо было кровь из носу закончить эту чертову диссертацию, а телефон как назло не умокал ни на минуту. Сначала я дал Минне задание отвечать на звонки – что она вообще-то всегда делает с удовольствием и со знанием дела. Но в тот день ей это почему-то не удавалось. Минна свободно говорит по-литовски, по-латышски, по-английски, по-испански и по-французски, может хоть и с трудом изъясняться по-немецки и по-армянски, прошлым детом в Дублине она выучила несколько фраз на ирландском и вдобавок владеет ругательствами еще на дюжине других наречий мира. Короче говоря, телефон все утро звонил и звонил, а Минна то и дело снимала трубку, и какие-то уроды чего-то требовали от нее на польском, сербохорватском, итальянском и других языках, не входящих в круг ее лингвистических познаний.

Наконец мое терпение иссякло и я выдрал провод из черненького тельца этой мерзкой штуки. А Минна решила сменить обстановку на более спокойную. А потом и я сам успокоился и починил телефон. Ну, это вы уже и так знаете.

И тут оказалось, что я совершил одну из самых непростительных ошибок в моей жизни.

Почти час телефон стоически хранил молчание. Я вчитывался в Вордсворта и дубасил по клавишам пишущей машинки, а убаюкивающее безмолвие онемевшего телефона внушило мне обманчивую иллюзию безопасности. Но потом он затрезвонил, я снял трубку – и незнакомый голос произнес:

– Это мистер Таннер? Эван Таннер?

– Так точно!

– Мы с вами не знакомы.

– Неужели?

– Но мне нужно с вами поговорить!

– Неужели?

– Меня зовут Мириам Гурвиц.

– Здравствуйте, мисс Гурвиц!

– Миссис Гурвиц. Миссис Бенджамин Гурвиц.

– Здравствуйте, миссис Гурвиц!

– Он умер.

– Кто, простите?

– Бенджамин, пусть земля будет ему пухом! Я вдова.

– Сочувствую!

– Не стоит. В феврале будет уже восемь лет. Хотя нет, что это я… Девять лет! В феврале девять лет. Никогда не болел, работал всю жизнь, идеальный муж, пришел с работы домой, усталый, и вдруг как догоревшая свеча – бац и упал замертво. Сердце не выдержало…

Я поднес трубку к другому уху, чтобы миссис Гурвиц могла поделиться своим горем и с ним тоже. Но он вдруг умолкла. Я решил, что ее надо подбодрить.

– Эван Таннер слушает! – напомнил я.

– Знаю!

– Миссис Гурвиц, вы мне позвонили… Мне бы… мм… не хотелось показаться невежливым, но…

– Я звоню вам по поводу моей дочери.

Я звоню вам по поводу моей дочери. Есть, по-видимому, холостяки тридцати с лишним лет, которые способны выслушать подобную фразу без паники, но такие, как правило, носят розовые шелковые шорты-боксерки и выписывают журналы по физкультуре и фитнесу. У меня сразу возникло искушение повесить трубку.

– Моя дочь Дебора. Она в беде.

Моя дочь Дебора. Она в беде.

И я повесил трубку.

Дебора Гурвиц беременна, подумал я. Дебора Гурвиц беременна, а ее идиотка-мамаша решила, что Эван Майкл Таннер несет сугубо личную ответственность за физиологическое состояние Деборы, и пытается подойти к нему с меркой зятька. Или с меркой благородного отца семейства.

Я начал нервно бегать по комнате. Ну как, как, скажите на милость, эта Дебора Гурвиц умудрилась подзалететь? Почему она не принимала противозачаточные пилюли? Да у нее что, своей головы на плечах нет? А…

Минуточку!

У меня вообще нет знакомых девушек по имени Дебора Гурвиц!

Зазвонил телефон. Я снял трубку, и голос миссис Гурвиц известил меня, что нас разъединили. Я пустился втолковывать ей, что произошла какая-то ошибка и мы с ее дочерью даже не знакомы.

– Вы Эван Таннер?

– Да, но…

– Западная Сто седьмая улица в Манхэттене?

– Да, но…

– Вы с ней очень даже знакомы. И вы должны мне помочь! Я вдова, у меня никого нет на всем белом свете, мне не к кому обратиться! А вы…

– Но…

– Вы с ней знакомы. Может быть, вы просто не знаете ее настоящего имени. Ох уж эти молоденькие девочки! Вечно у них возникают всякие фантазии насчет имен. Помню, в шестнадцать лет мне вдруг взбрело в голову, что Мириам – это не то! И я стала называть себя Мими. Ха!

– Но ваша дочь…

– Федра – так она теперь себя именует!

– Фе… дра Харроу! – медленно прошептал я.

– Ну вот, видите! Вы с ней знакомы!

– Федра Харроу!

– Что им только ни взбредет в голову! Она сменила и имя и фамилию: Дебору – на Федру, а Гурвиц – на…

– Миссис Гурвиц, – начал я.

– Да?

– Миссис Гурвиц, мне кажется, вы ошиблись! – Я сделал глубокий вздох. – Если Федра… то есть Дебора… если она беременна, то мне кажется… это невозможно!

– Что вы такое говорите?

– Я говорю, что если дело обстоит так, как вы мне только что сообщили, то не лучше ли вам обратить свой взор на Восток и не понаблюдать на небесах восход новой звезды? Потому что…

– А кто сказал, что она беременна?

– Вы сказали!

– Я сказала, что она в беде!

– А! – Тут до меня дошло. – Ну да, именно так вы и сказали.

– Ей, видите ли, не нравилось ее имя, и она решила его сменить. Ей не нравилось жить на родине – и она отправилась за океан. Одному Богу известно, чем она там занималась. Она мне писала, писала, но вдруг письма перестали приходить. А потом я получила эту открытку. Мистер Таннер, позвольте мне быть с вами откровенной. Я опасаюсь за ее жизнь. Мистер Таннер, позвольте вам сказать…

Я не повесил трубку. Я сказал:

– Миссис Гурвиц, мне кажется, это не телефонный разговор!

– Почему?

– Мой телефон прослушивается.

– Боже ж ты мой!

Я отметил, что она чересчур эмоционально отреагировала на мое сообщение. Если твой собеседник является подрывным элементом и членом подпольной организации, ставящей своей целью насильственное свержение законного правительства в той или иной стране, то он твердо придерживается презумпции всеобщего прослушивания телефонов, поелику обратное не доказано. Так, Центральное разведывательное управление США постоянно держит мой телефон на прослушке, а Федеральное бюро расследований США читает все мою корреспонденцию. Или наоборот. Не помню точно.

– Нам надо встретиться, – предложила миссис Гурвиц.

– Вообще-то я занят…

– Речь идет о жизни и смерти!

– Мм… видите ли… я сейчас пишу диссертацию… и…

– Вы знаете, где я живу, Таннер?

– Нет.

– В Мамаронеке. Вы знаете Мамаронек?

– Ну, в общем…

Она продиктовала мне адрес. Но я не удосужился его записать.

– Приезжайте ко мне. Я покажу вам письма. Жду вас с нетерпением!

Она повесила трубку, и через несколько минут я сделал то же самое.



– Я еще ни разу не ездила на поезде! – обявила Минна. Сквозь неимоверно грязное вагонное стекло она пыталась разглядеть неимоверно грязные кварталы Восточного Бронкса, мимо которых мы проезжали. – Спасибо, что взял меня с собой, Эван. Очень красивый поезд!

Вообще-то поезд был ужасный: междугородняя электричка Нью-Йорк-Нью-Хэвен-Хартфорд, которая в начале шестого вечера отправилась с Центрального вокзала и на которую спустя несколько минут мы с Минной сели на остановке «125-я улица». До Мамаронека ехать было недолго – ну, не очень-то недолго, строго говоря.

Вообще-то я вовсе не планировал сесть именно на этот – или какой-либо другой – поезд. По причине отсутствия таких планов я и не стал записывать продиктованный мне миссис Гурвиц адрес. Судя по состоявшемуся телефонному разговору, эта миссис Гурвиц была не подарок, а уж при личной встрече могла оказаться и того хуже. Даже если Федра и попала в беду – Бог свидетель: девчонка этого заслуживала! – я не сомневался, что она отлично сумеет выпутаться сама. Мамочки вроде миссис Гурвиц вечно волнуются по поводу дочек вроде Федры и у них, как правило, есть все основания для волнений, но когда эти мамочки пытаются спасти ситуацию, они только все портят.

– Что-то я не вижу зверей! – пожаловалась Минна.

– А тут их и не должно быть. Это же Бронкс.

– А я думала, мы едем в зоопарк Бронкса!

У Минны неутолимая страсть к зоопаркам. Я дал ей краткий очерк географии Бронкса. Но не думаю, что она меня слушала внимательно, потому что стала взахлеб вспоминать, как они с Китти Базерьян ходили в Бронксский зоопарк, и как в прошлом году Арлетт Сазерак водила ее в зоопарк в Дублине, и как она несколько раз ходила с Федрой в детский зоосад в Центральном парке. У Минны потрясающий дар склонять самых разных людей к подобным экскурсиям. Подозреваю, что она считает, будто я завожу романы с девушками исключительно для того, чтобы подарить ей новую спутницу для походов в зоопарк.

Я закрыл глаза и стал думать о Уильяме Вордсворте – этого удовольствия я был лишен с того момента, как мне позвонила миссис Гурвиц. Дело в том, что добрых два часа я пялился в белый лист бумаги, заправленный в каретку моей пишущей машинки, и размышлял о Федре. Я все уговаривал себя, что беспокоиться мне не о чем и что во всяком случае я совершенно бессилен что-либо сделать. Но факт оставался фактом: если я и был бессилен что-либо сделать, так это писать этот чертову диссертацию, потому что мой мозг был занят мыслями о возможном местонахождении восемнадцатилетней обладательницы потрясающего тела, неподходящего имени и незыблемой девственности.

Федра Харроу. Она вошла в мою жизнь – или я в ее – на приеме, устроенном общественным комитетом «Мусор для Греции». Тогда, в феврале, в нью-йоркском пейзаже преобладали Гималаи неубранного мусора, тонны и тонны бытовых отходов валялись на улицах и площадях, и начало уборки мусора впрямую зависело от исхода забастовки городских мусорщиков. В Нью-Йорке вечно кто-то бастует. В тот раз наступила очередь мусорщиков. Город почти утонул в картофельных очистках и смятых пластиковых стаканчиках, и полчища крыс выбрались из подвалов на улицы. Между прочим, хорошенькая иллюстрация к нынешнему состоянию Нью-Йорка: забастовка продолжалась уже три дня, когда горожане наконец-то обратили внимание на уличную антисанитарию…

Короче говоря, группа уважаемых греко-американцев, включая одну киноактрису и двенадцать рестораторов, озаботилась инициативой создания комитета «Мусор для Греции». Эта кампания мыслилась как действенная альтернатива конкурирующим гуманитарным движениям: уплатив пять долларов, любой человек мог отправить транспортным самолетом в Афины десять фунтов нью-йоркского мусора, тем самым внеся свой вклад одновременно в очищение города и в борьбу с греческой военной хунтой.

Так вот.



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация