А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Ла Брава
Элмор Леонард


Джозеф Ла Брава, агент Секретной службы, переквалифицировавшийся в фотографа, еще мальчиком влюбился в кинозвезду Джин Шоу. Встретившись с ней двадцать пять лет спустя, он находит ее столь же сногсшибательной. Однако, соприкоснувшись с миром Ла Бравы, реальная жизнь актрисы стала сильно смахивать на сценарий одного из «ужастиков», в которых ей приходилось сниматься.





Элмор Леонард

Ла Брава


Эта книга посвящается Свони, благослови его Боже





Глава 1


– Он уже три года занимается фотографией, посмотри на его работы, – уговаривал Морис. – Вон тот тип. Ты глянь, как он стоит, с каким выражением лица! На кого, по-твоему, он похож?

– На сводника, – ответила женщина.

– Он и есть сводник, сутенер вообще-то. Но я не о том: вот еще та фотография. Исполнительница экзотических танцев, он щелкнул ее за кулисами. Кого-нибудь тебе напоминает?

– Девушка?

– Прекрати, Ивлин. Не девушка, а стиль. Атмосфера. Девушка старается подать себя получше, выставляет напоказ свои прелести– все при ней, это да, но ты посмотри на гримерную: вся эта мишура блестящая, дешевые побрякушки…

– Хочешь, чтобы я сказала: «Диана Арбю»?

– Если б ты сказала «Диана Арбю», это было бы неплохо. Еще можешь сказать: «Дуэйн Майклc», «Дэнни Лайон». Можешь сказать: «Вайногрэнд», «Ли Фридлендер». Хочешь вернуться еще на несколько лет назад? Я был бы очень рад, если б ты сказала: «Уолкер Эванс».

– Твой старый приятель.

– Еще какой старый. Мы с тобой тогда еще и знакомы не были.

– А как тебе вон те? – Ивлин неторопливо обводила взглядом разложенные на столе черно-белые снимки формата восемь на десять дюймов, переливающиеся в свете флуоресцентной лампы.

– Занятно, – признала она.

Морис удовлетворенно вздохнул. Ему удалось пробудить ее интерес.

– У парня верный глаз. У него есть инстинкт, Ивлин, и он не боится подойти вплотную и сделать свой снимок. Я тебе вот что скажу: у него от природы больше таланта, чем я нажил за шестьдесят лет работы. Он всего года четыре как взял в руки фотоаппарат.

– Погоди-ка, Морис, так сколько же тебе лет? – полюбопытствовала Ивлин. – По-прежнему семьдесят девять или…

– Сколько есть – все мои, – ответил Морис.

Морис Золя имел рост пять футов и пять дюймов, вес около ста пятнадцати фунтов, акцент южанина, городского человека, уверенную интонацию знатока. Многие годы опыта и сменявшие друг друга стили смешаны воедино и поданы– кстати или некстати – с небрежным превосходством. Тридцать пять лет назад эта рыжеволосая красотка работала на него, а он тогда был штатным фотографом в нескольких крупных гостиницах и ночных клубах в Майами-бич. Ивлин Эмерсон– ему нравилось ее имя, и он пел его на разные лады, укладывая рыжеволосую в свою постель. Теперь у нее собственное дело – галерея Ивлин Эмерсон на Коконат-гроув, и весит она на добрых полсотни фунтов больше, чем Морис.

– Чего мне не надо, так это «ар деко», этих импрессионистских ракурсов. Молодежь это любит, но денег у них нет.

– При чем тут «ар деко»? – Схватив со стола один из снимков, Морис помахал им перед ее носом. – Он снимает людей. Вот здесь богатые еврейские старухи сидят на веранде гостиницы– разумеется, гостиница тоже попала в кадр. А как же иначе, это ведь часть атмосферы. Кажется, будто время прошло мимо них. А эти, в парке Луммус, – смахивают на стайку птиц, правда, а? Носы кривые, точно клювы.

– Старые еврейки из Нью-Йорка и кубинцы, – подытожила Ивлин.

– Это наш город, детка. Он запечатлел Саутбич таким, каким мы его видим сегодня. Он передает его драму, его пафос. А посмотри на того парня, с татуировками…

– Кошмар!

– Он хотел разукрасить свое тело, сделать себя привлекательнее. Но ты присмотрись как следует: у него есть свои чувства, это личность. Он встал утром, и у него свои мечты, как у каждого из нас.

– Ничего общего с теми людьми, которых я знаю, – возразила она, имея в виду фотографа.

– И претензий таких нет, – отрезал Морис – Посмотри: никакого дерьма. Обнаженные факты.

Он чувствует атмосферу и заставляет тебя ее почувствовать.

– Как его зовут?

– Джозеф Ла Брава.

– Ла Брава? Что-то знакомое.

Морис склонил голову, выставив на обозрение загорелую лысину, поглядел на хозяйку гостиницы поверх очков и пальцем подвинул их повыше к переносице – этот жест заменял ему галантное прикосновение к шляпе.

– Ты, как всегда, в курсе всего. Следишь за событиями. Думаешь, почему я пришел к тебе, а не в какое-нибудь заведение на Кейн-Конкурс?

– Потому что ты меня по-прежнему любишь. Полно…

– Некоторым людям приходится годами рвать задницу, чтобы добиться признания, – развивал свою мысль Морис, – а другие становятся известными за один день. Второго сентября 1935-го я оказался на Исламораде, работал на ветке Ки-Уэст железнодорожной линии Флорида Ист-Коаст, так?

Ивлин была осведомлена об этом во всех подробностях: как ураган обрушился на мост и Морис успел сфотографировать самую страшную железнодорожную катастрофу за всю историю штата Флорида. Двести восемьдесят шесть рабочих, укладывавших в тот день полотно, погибли или пропали без вести. Два месяца спустя Морис уже делал снимки для министерства сельского хозяйства, портрет Америки, сотрясаемой Великой депрессией.

– Кто такой Джозеф Ла Брава, а, Мори? – промурлыкала она.

Морис прикрыл глаза и открыл их, возвращаясь в настоящее, вновь поправил очки в тяжелой оправе, словно переключаясь с их помощью.

– Это Ла Брава сфотографировал того парня, которого сбросили с моста.

– О боже! – выдохнула Ивлин.

– Он ехал со стороны Семьдесят девятой улицы в сторону Хайалиа. Приближаясь к I-95, увидел наверху у самого ограждения троих парней.

– Повезло, только и всего, – прокомментировала Ивлин.

– Погоди. Тогда ничего еще не было. Эти трое парней вроде бы просто стояли на мосту. Но Джозеф что-то почуял и съехал на обочину.

– Все равно, ему повезло, – настаивала Ивлин– У него оказалась с собой камера.

– Он всегда берет с собой фотоаппарат. Он ехал в Хайалиа, чтобы там снимать. Он поднимает голову, видит тех парней и сразу вытаскивает линзы для дали. Ты послушай: он успел сделать два снимка еще до того, как они схватили того парня, потом сфотографировал момент, когда они подняли его и, наконец, как он падал, растопырив руки и ноги, словно летел, – тот самый снимок, который напечатали в «Ньюсуик» и во всех газетах.

– Должно быть, неплохо заработал.

– Примерно двенадцать штук за один снимок, – сказал Морис. – Ты еще его выставила в витрине– первая персональная выставка Джозефа Ла Бравы.

– Не знаю, – повторила Ивлин. – Я торгую в основном всякой экзотической чушью. Нынче в моде сюрреализм. Крылатые змеи, цветная дымка…

– К твоему товару надо бесплатно давать слабительное. Ивлин, этот парень– настоящий талант, он своего добьется, я тебе гарантирую.

– Как он выглядит?

– Симпатичный парень, ближе к сорока. Волосы темные, среднего роста, худощавый. Не то чтобы стильный, но вполне ничего.

– Сколько их тут перебывало– сами без носков, зато портфолио битком набито «социально-значимыми» работами.

– Нет, он не хиппи. Этого я не говорил. – Морис набрал в грудь побольше воздуху, решившись открыть ей тайну. – Представляешь себе парней, которые охраняют президента? Секретная служба. Он был одним из них.

– Правда? – Похоже, это произвело впечатление. – Ну, эти-то всегда подтянутые, в костюмах, при галстуках.

– Да, раньше он тоже был таким, – подтвердил Морис– Теперь он не ходит в парикмахерскую, одевается, как ему удобнее. Но видела бы ты, как Джозеф идет по улице, – он подмечает все, что происходит, выхватывает из толпы лица, людей, которые привлекли его внимание. Привычка, он уже не может от нее отделаться. Знаешь, кем он был до Секретной службы? Следователем в налоговой полиции.

– Господи, – вздохнула Ивлин. – Нечего сказать, приятная личность.

– Да нет, он парень что надо. Он сам говорит, что раньше занимался не своим делом, – заступился Морис. – Теперь, если он видит кого-нибудь подозрительного или опасного, ему надо только одно: щелкнуть этого типа.

– Похоже, он и сам тот еще тип, – буркнула Ивлин.

– Можно сказать и так, – кивнул Морис. – Он из тех тихонь, про которых никогда не знаешь, что они выкинут в следующую минуту. Но парень хорош, а?

– Ничего себе, – сказала Ивлин.




Глава 2


– Я открою тебе секрет, которым ни с кем тут не делился, – сказал Морис, и стекла его очков, его дочиста выскобленная загорелая лысина таинственно заблестели в свете фонарей. – Я не просто управляющий, я владелец этой гостиницы. Я купил ее в 1951-м, за наличные. Сразу после Кефавера.

– А я думал, гостиница принадлежит той женщине из Бока, – сказал Джо Ла Брава. – Ты же вроде сам так говорил?

– Ну да, женщина, которая живет в Бока, владеет частью гостиницы. В пятьдесят восьмом она подыскивала, куда вложить денежки. – Морис Золя запнулся, вспоминая. – В пятьдесят восьмом или в пятьдесят девятом. Они тогда тут кино снимали с Фрэнком Синатрой.

Они вышли из гостиницы, оставив позади опустевшую веранду, уставленную металлическими стульями, перешли через пустынную улицу на другую сторону, ближе к пляжу, где Морис оставил машину. Ла Брава старался быть терпеливым, имея дело со стариком, но, придерживая распахнутую дверь автомобиля, молился про себя, чтобы эта история не затянулась. Старикан мог в любой момент остановиться посреди улицы, если собирался сказать, на его взгляд, важное. Остановившись в проходе в «Вулфи» на Коллинс-авеню, он собрал позади целую очередь желающих выйти или войти, которые вынуждены были выслушивать его повесть о славных местечках, где можно было оттянуться в былые дни, или о том, как раньше отличали на пляже среди пестро одетой толпы букмекера.

– Знаешь, как его отличали?

– Как? Как? – переспрашивал кто-нибудь из собравшихся, и тогда Морис разъяснял:

– У всех рубахи были расстегнуты до пупа – у всех, кроме «буки». «Буки» всегда засупонивались вплоть до верхней пуговицы. Такой вот опознавательный знак. – И уже в ресторане, дожидаясь, когда его проводят к столику, Морис еще несколько раз повторил: – Да, «буки» никогда не расстегивали верхнюю пуговицу.

– В той картине играл Эдуард Робинсон, франт, каких поискать. – Морис потуже затянул узел галстука, провел рукой по бледно-голубой куртке спортивного покроя, разглаживая едва заметные морщинки. – Они собирались в «Кардозо», эти киношники из Голливуда, все как на подбор, и еще на собачьих бегах, что шли внизу, у мола, на Первой улице – или нет, не там, а между Бискайн и Харли.

– Ясно. Садись в машину.

– Я говорю этим старухам, что я тут всего-навсего управляющий, чтобы они меня не доставали. Им же делать нечего, сядут себе на веранде и давай ворчать. То им цветные не угодили, теперь кубинцы или гаитяне – дескать, шумят под окном, того и гляди, выхватят кошелек, если выйдешь на улицу. «Грауберы», – говорят они про них. «Момзеры», «лумпс». «Гони отсюда этих момзеров, Морис. Не пускай их сюда, и „набкас“ тоже». «Набкас» – это шлюхи. Я скоро уже сам заговорю по-ихнему, как эти «альмунас» с крашеными волосами. Я зову их райскими птичками, они это любят.

– Я вот что хотел спросить, – прервал его Ла Брава в надежде удовлетворить наконец свое любопытство. – Та женщина, за которой мы едем, – твой партнер?

– Я так понимаю, у леди, которой мы нынче спешим на помощь, какие-то неприятности, – сказал Морис, оглядывая свою гостиницу, картинно опираясь рукой на свой автомобиль– «Мерседес» старой модели со сдвоенными вертикальными фарами спереди. Когда-то он был кремового цвета, но теперь краска облупилась. – Я потому и заговорил об этом. Если она начнет говорить насчет гостиницы, ты хоть будешь представлять, о чем речь. Соседний отель тоже принадлежал мне, но я его продал в шестьдесят восьмом. Почему только никто не догадался запереть меня в туалете, чтобы я дождался, когда цены на недвижимость взлетят до небес?

– «Андреа»? Она тоже принадлежала тебе?

– Она раньше называлась «Эсфирь». Я переименовал обе гостиницы. Иди-ка сюда. – Морис потащил Ла Браву за руку прочь от машины. – При свете фонарей толком и не прочтешь. Смотри, видишь названия наверху? Прочти их вместе, как одно. Что получится?

Целый квартал тесно прижавшихся друг к другу отелей– оштукатуренные здания, выкрашенные в пастельные тона, авангард давно устаревшей моды на берегу Атлантического океана. Каждая гостиница на свой лад воспроизводит декорации тропического курорта: взмывающие вверх стены, скругленные углы, кирпич и стекло, барельефы с пальмами и русалками.

– «Андреа», – прочел Ла Брава. – А там – «Делла Роббиа».

– Нет-нет, не «Андреа» и «Делла Роббиа». – Морис покрепче ухватил Ла Браву за локоть, тыча указующим перстом. – Прочти вместе.

– Темно совсем.

– Раз я могу прочесть, значит, и ты можешь. Читай подряд: «Андреа Делла Роббиа». Был такой знаменитый итальянский скульптор пятнадцатого или шестнадцатого, не помню точно, века. Эти гостиницы назывались «Эсфирь» и «Дороти» – ну что это за название для отеля в Саут-Майами-бич? Особенно в те времена– сейчас-то никто и внимания не обращает. Наш юг превращается в Южный Бронкс.

– Красивое название– «Делла Роббиа», – похвалил Ла Брава. – Так мы едем?

– Делла Роббиа, – поправил его Морис с ударением на первом слоге, раскатывая «р» на мягкий средиземноморский манер, смакуя звук этого имени, явно наслаждаясь им. – А тот сукин сын, которому я ее продал, – представляешь, что натворил? Раскрасил «Андреа» в белый цвет, буквы вывески написал другим шрифтом, разрушил стиль. Обе гостиницы были раньше такого приятного бледножелтого цвета, буквы темно-зеленые, и роспись тоже темно-зеленая, и оба названия читались вместе, как и было задумано.

– А разве кто-нибудь смотрит туда, на вывеску? – перебил его Ла Брава.

– Считай, что я тебе ничего не рассказывал, – обиделся Морис. Они вернулись к машине, но тут старик снова приостановился. – Погоди, ты взял с собой фотоаппарат?

– В багажнике.

– Который?

– «Лейка Си-Эл».

– А вспышка?

– В футляре.

Морис все еще медлил.

– Ты прямо в этой рубашке и поедешь?

Белая рубашка, вся в бананах, апельсинах и ананасах.

– Новехонькая, – похвастался Ла Брава. – Первый раз надел.

– Ну и расфуфырился. Тоже мне, дамский угодник.

Они снова заспорили, когда Ла Брава свернул за угол, с Оушн-драйв



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация