А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Праздничный пикник
Рекс Стаут


Ниро Вульф #49
Ниро Вульф крайне неохотно покидает дом. В этот раз его пригласили на собрание профсоюза работников американских ресторанов, где Вульф должен был выступить с речью. Вульф долго отказывался, однако его уговорили. Но на месте выяснилось, что Вульф как в воду глядел: мало того, что понадобилось уехать из дома, так еще и речь оказалась сорвана убийством. Но и это еще не все: местные власти посчитали Гудвина и Вульфа важными свидетелями, на основании чего запретили им покидать место преступления. Вне себя от злости, Вульф в рекордно короткие сроки находит убийцу.





Рекс Стаут

Праздничный пикник





Глава 1


Флора Корби повернулась ко мне, и копна темно-русых волос рассыпалась по плечам. Глядя на меня большими карими глазами, она сказала:

– Пожалуй, мне следовало ехать впереди на собственной машине и указывать вам дорогу.

– Что вы, я замечательно справляюсь, – заверил я. – Могу даже закрыть один глаз.

– Не надо, прошу вас, – взмолилась она. – Я и так уже сижу ни жива ни мертва.

Девушка наверняка подозревала (и заблуждалась!), что я держусь за руль одной рукой только потому, что отчаянно стремлюсь обнять ее за плечи другой рукой. Я нисколько не возражал бы против этого, ибо выглядела Флора совершенно очаровательно. Но откуда ей знать, что я давно уже вырос из коротких штанишек и в эти игры не играю? И потом, не мог же я выдать ей истинную причину и объяснить, что Ниро Вульф, сидевший на заднем сиденье, панически боится автомобиля и согласен подвергнуться смертельному риску лишь в том случае, если управляю им я. Вот почему я рулил одной рукой, чтобы мой невозмутимый шеф немного поволновался. Ведь из уютного, чтобы не сказать роскошного мирка, в котором самозаточился Ниро Вульф, он позволяет себе выбираться в одно-единственное место – ресторан «Рустерман». После смерти своего старинного и закадычного друга Марко Вукчича, основателя и владельца ресторана, Вульф, которого Марко назвал в завещании своим душеприказчиком, не только стал опекуном всего состояния и недвижимости покойного друга, но и самым тщательным образом занимался делами «Рустермана». Марко оставил письмо, в котором просил Вульфа проследить за тем, чтобы ресторан не утратил своей громкой славы и доброго имени, и Вульф исправно, каждую неделю, один-два раза, а то и чаще, внезапно совершал набег на ресторан и учинял строгие проверки; все это без единой жалобы или ворчания. Лишь однажды Вульф разворчался – когда Феликс, метрдотель, попросил его выступить с речью на пикнике, устроенном по случаю Дня независимости[1 - День независимости – национальный праздник в США, отмечаемый 4-го июля.] для профсоюза работников американских ресторанов, который я в дальнейшем стану называть ПРАР.

Вульф не просто разворчался – он отказался наотрез. Но Феликс стоял на своем и продолжал донимать его, пока Вульф не сдался. Это случилось, когда в один прекрасный день Феликс пришел в нашу контору с солидным подкреплением в лице Поля Раго, короля соусов и подливок из «Черчилля», Джеймса Корби, президента ПРАР, Х.Л. Гриффина, поставщика вин и деликатесов, который снабжал ими не только «Рустерман», но и подбрасывал всякие лакомства к столу нашего чревоугодника, и Филипа Холта, директора-распорядителя ПРАР. Все они также намеревались принять участие в пикнике и дружно в один голос уверяли Вульфа, что без человека, благодаря которому «Рустерман» и после смерти Марко Вукчича оставался лучшим рестораном в Нью-Йорке, праздник просто не состоится. Поскольку тщеславием Вульф померяется с сотней павлинов, и еще потому, что он любил Марко (если Вульф вообще способен кого-то любить), – он уступил. Был и еще один побудительный мотив – Филип Холт согласился отступиться от Фрица Бреннера, шеф-повара и мажордома Вульфа. Дело в том, что вот уже три года Фриц время от времени захаживал на кухню «Рустермана», делясь с поварами кое-какими кулинарными секретами, и Холт в открытую обхаживал его, суля золотые горы за то, чтобы Фриц согласился вступить в ПРАР. Можете представить, как это нравилось Вульфу.

Поскольку всеми делами Вульфа заправляю я (правда, Вульф лицемерно утверждает, что мозговой центр – он сам), очевидно, что на мою долю и выпало решить, как именно доставить его к месту проведения пикника – Калпс-Медоуз на Лонг-Айленде. В конце июня нам позвонил Джеймс Корби и передал трубку своей дочери Флоре. Она сказала, что ей очень трудно объяснить мне, как проехать к Калпс-Медоуз, и предложила заехать за нами, чтобы самой отвезти нас.

Голос ее мне понравился сразу, это верно, но и в прозорливости мне не откажешь – я сразу смекнул, что мне выпадет редкое счастье продемонстрировать своему работодателю мою редкую водительскую сноровку и умение вести автомобиль одной рукой, поэтому я поблагодарил Флору за предложение и сказал, что повезу Вульфа сам в его машине, но буду очень признателен, если она согласится поехать с нами и указывать дорогу. Вот как это случилось, и вот почему, когда мы наконец въехали в ворота Калпс-Медоуз, прокатив до этого миль тридцать по извилистым дорогам Лонг-Айленда с крутыми поворотами и бесчисленными перекрестками, губы Вульфа были сжаты в такую узкую полоску, что их почти не было видно. Заговорил он за всю дорогу лишь однажды, когда в очередной раз блеснув молодецкой удалью, я особенно лихо обогнал какого-то тихохода, тащившегося с черепашьей скоростью миль семьдесят в час.

– Арчи, – укоризненно произнес Вульф. – Ведь я просил тебя.

– Да, сэр, – жизнерадостно откликнулся я, не отрывая глаз от дороги. – Дело в том, что, держа руку в таком положении, я уступаю душевному порыву. Вы же сами знаете, как я нервничаю, когда борюсь со своими душевными порывами, а нервничать мне нельзя – вы не любите, когда я нервничаю во время езды.

Покосившись в зеркальце, я увидел, что Вульф стиснул зубы еще сильнее; так он молча и сидел всю дорогу.

Миновав ворота, я петлял по Калпс-Медоуз согласно указаниям Флоры, но за руль держался уже обеими руками. Поспели мы вовремя: было без четверти три, а митинг начинался в три. Флора уверяла, что для нашей машины оставлено место позади палатки, и, продравшись через ряды стреноженных автомобилей, я убедился, что Флора права: когда наш «родстер» остановился, его радиатор отделяли от тента почти два ярда совершенно свободного пространства. Флора выпрыгнула из машины и открыла заднюю дверцу со своей стороны. Я проделал то же самое, – распахнув противоположную дверцу. Вульф посмотрел на Флору, затем перевел взгляд на меня. Не хотел он, ох как не хотел делать одолжение женщине, даже столь молодой и хорошенькой, но я должен был получить по заслугам за вождение одной рукой. Вульф отвел от меня глаза и, кряхтя, начал извлекать свою одну седьмую тонны из автомобиля. Со стороны Флоры.




Глава 2


Палатка, установленная на деревянной платформе высотой фута в три, по размерам не уступала кабинету Вульфа. Народа в ней набилось столько, что яблоку было некуда упасть. Я протиснулся через толпу и остановился у самого входа, чтобы дышать свежим воздухом. А погодка выдалась – загляденье: яркое солнышко, легкий бриз с Атлантики. Лучше и не пожелать на Четвертое июля. Деревянный настил продолжался от палатки наружу и был весь заставлен стульями. О состоянии луговой травы сказать вам ничего не могу, потому что – куда ни кинь взгляд – весь луг за настилом был запружен тысячами ресторанных работников и их знакомых. Еще столько же сплошной массой сгрудилось перед платформой, предвкушая речи, а остальные заполонили всю лужайку до видневшихся в отдалении деревьев и построек.

Сзади послышался голос Флоры:

– Они уже выходят, так что если вам приглянулся какой-нибудь стул – хватайте. Любой, кроме шести в первом ряду – они предназначены для выступающих.

Разумеется, я пустился было уверять ее, что мне приглянулся только один стул – тот, что примыкает к ее стулу, – но в эту минуту из палатки повалила толпа. Я решил предупредить Вульфа о том, что предназначавшийся для него стул способен уместить в лучшем случае половину – но зато любую – его необъятного седалища, и, дождавшись, пока палатка опустеет, проник в нее. В дальнем углу перед походной кроватью, на которой лежал какой-то мужчина, стояли пятеро. А слева от меня Ниро Вульф склонился над столом, на котором стояла металлическая коробка с откинутой крышкой, и разглядывал ее содержимое. Я шагнул в его сторону, заглянул в коробку и увидел целый набор из восьми ножей с резными рукоятками и лезвиями различной длины, от шести до двенадцати дюймов. Сталь не блестела, но выглядели ножи остро заточенными и угрожающе узкими. Я спросил Вульфа, кому он собрался перерезать глотку.

– «Дюбуа», – сказал Вульф. – Настоящие «Дюбуа», старинной работы. Лучшие из лучших. Это собственность мистера Корби. Он принес их для участия в разделочном конкурсе, в котором, как и следовало ожидать, победил. Я бы с радостью их позаимствовал. – Он повернулся. – Почему они не оставят беднягу в покое?

Я тоже обернулся и разглядел в щель между столпившимися вокруг кровати, что лежит на ней ни кто иной, как Филип Холт, директор-распорядитель ПРАР.

– А что с ним стряслось? – поинтересовался я.

– Съел что-то не то. Они подозревают устрицы. Должно быть, не так приготовлены. Врач дал ему какое-то желудочное средство.

Подойдя поближе, я услышал голос Джеймса Корби:

– Не нравится мне цвет его лица. Я бы все-таки, несмотря на заверения врача, отправил его в больницу.

Пухленький и лысоватый коротышка Корби больше походил на посетителя ресторана, нежели на ресторанного работника – возможно, именно поэтому он и занимал пост президента ПРАР.

– Я согласен, – выразительно провозгласил Дик Веттер.

Я впервые увидел его живьем, хотя часто, куда чаще, чем хотелось бы, лицезрел его по телевизору. Впрочем, прекрати я включать его канал, Дик Веттер не стал бы рвать на себе волосы и посыпать их пеплом, поскольку двадцать миллионов американцев (в основном – женского пола) свято верили, что он лучший ведущий во всей Вселенной. По меньшей мере – самый молодой и смазливый. Флора Корби предупредила меня о том, что Веттер будет присутствовать на пикнике, и объяснила причину. Оказывается, папаша телезвезды в течение вот уже без малого тридцати лет убирал грязные тарелки в одном из бродвейских ресторанчиков и наотрез отказывался менять работу.

А вот Поль Раго не согласился.

– Очень будет жалко, – сказал он. Правда, получилось у него: «валко». Высокорослый, широкоплечий, с черной, чуть тронутой сединой шевелюрой и черными тараканьими усами он скорее походил на посла одной из стран, расположенных южнее мексиканской границы, чем на короля подливок и приправ. – Филип – главное лицо в ПРАР после президента, и ему следовало бы выступить и сказать пару слов. Может, отлежится, пока выступят остальные.

– Прошу простить меня, – вмешался Х.Л. Гриффин, поставщик вин и яств. Тщедушный и тощий, с костлявым подбородком и одним глазом, подозрительно напоминающим искусственный, Гриффин говорил с авторитетом человека, фирма которого занимала целый этаж одного из небоскребов в центре Манхэттена. – Возможно, я не вправе советовать, поскольку не являюсь членом вашей славной организации, но вы оказали мне честь, пригласив на праздник, и я прекрасно знаю, насколько любят и почитают Фила Холта в вашей среде. Мне представляется, что мистер Раго прав – люди и впрямь будут разочарованы, если не увидят Фила на платформе. Надеюсь, вы не сочтете меня слишком бесцеремонным.

Снаружи гулкий голос возвестил через громкоговоритель собравшимся, что торжественная церемония начинается. К кровати подошел полицейский, посмотрел на лежащего Холта, но советов давать не стал и отошел. Вульф также протопал к кучке спорщиков, чтобы взглянуть на больного. Что касается меня, то я бы, конечно, поместил Холта в больничную палату, проследив, чтобы рядом с ним дежурила молоденькая сиделка и время от времени промокала его влажный лоб. При мне его по меньшей мере трижды начинала бить дрожь. В конце концов Холт сам разрешил все трудности, пробормотав, чтобы его оставили одного, и отвернулся лицом к стенке. Подошедшая Флора Корби заботливо укрыла его одеялом, поблагодарив Дика Веттера, который вызвался ей помочь. Подул свежий ветерок, и кто-то сказал, что не следовало бы оставлять больного на сквозняке; Вульф велел мне опустить полог заднего входа, что я и сделал. Откидной полог никак не хотел держаться, так что мне пришлось подвязать его к пластмассовому рожку. Потом все покинули палатку через основной вход, а я замыкал шествие. Корби, проходя мимо стола, приостановился, чтобы закрыть коробку с ножами.

Речи продолжались ровно один час и восемь минут, причем все десять тысяч ресторанных работников и гостей выдержали их стоя, как настоящие леди и джентльмены. Вы, по всей вероятности, рассчитываете, что я воспроизведу речи дословно, но я не только не стенографировал, но и не слушал достаточно внимательно, чтобы запечатлеть их в памяти. Сидя в заднем ряду, я мог видеть большую часть собравшихся, а на них, скажу я вам, стоило посмотреть.

Первым выступал незнакомый мне субъект – должно быть, тот самый, который сгонял всех к платформе, пока мы были в палатке. Проквакав что-то невразумительное, он предоставил слово Джеймсу Корби. Пока Корби ораторствовал, Поль Раго встал со стула, прошагал по проходу между рядами и вошел в палатку. Поскольку он ратовал за то, чтобы Филип Холт произнес речь, то, как мне подумалось, цель



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация