А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Шломо Вульф.

Обратимый рок

Это не он, подумала Людмила. Он не может быть именно здесь и именно сейчас! Такая же вероятность, скажем, падения метеорита именно к подножью Останкинской башни. Они с Виктором остывали после лихорадочной предотпускной спешки на скамье рейсового катера, когда на уже убирающихся сходнях появилась странной масти, серая в яблоках, огромная собака. Она рвалась на катер с несолидной для королевского дога прытью. Сходни со скрипом сдвинулись обратно на причал под ее могучими лапами. Это и позволило ее хозяину попасть на борт. Но и на палубу дог рвался куда-то так, что расхристанный мужчина с рюкзаком, увлекаемый поводком, так споткнулся, что чуть не звезданулся в бурлящую от винта воду. Его спасла девочка лет восьми, судорожно вцепившаяся в другую руку хозяина собаки. Она же отстегнула поводок. Собака метнулась в темноту трюмного салона, загрохотав по трапу, и разразилась внизу испуганным щенячьим визгом. Обвешанная рюкзаками, палаткой, масками-трубками пара исчезла в том же нижнем салоне, куда сверзился их дог. Людмила перевела дух и шумно выдохнула: как всегда, от волнения у нее остановилось дыхание. Перед глазами стояло очень знакомое, непостижимо изменившееся красное лицо промелькнувшего мужчины. Такой жалкий вид, подумала она, мог быть у призового скакуна, впряженного шутки ради в телегу с навозом... Утреннее солнце, между тем, давало авансы на дневную жару, поднимаясь над сопкой сквозь сизый туман смог. Оказавшийся в густой тени город на склоне как-то исчез вовсе под лучами розового диска с Орлиной сопки. Катер коротко и радостно рявкнул, задрожал, пустил свою лепту сизого дыма в застоявшийся воздушный коктейль над Золотым Рогом, отошел задним ходом на середину бухты, словно брал разбег, и деловито застучал дизелем среди прочих ее утренних обитателей, снующих во всех направлениях. Город стал поворачиваться и послушно сдвигаться за корму своими причалами и кранами, россыпью зданий и зеленью на сопках. Винт отбрасывал за собой окурки, бутылки и прочую дрянь, плавающую в пятнах мазута. За маяком пейзаж оживился лесистым Русским островом и чистой синью залива Петра Великого с ровными чистыми волнами, сразу начавшими раскачивать катер с борта на борт. Одновременно набирало дневную силу солнце, и все вокруг празднично засияло и засверкало. Людмила сидела, сцепив руки, неподвижно глядя перед собой. Удушье прошло, оставив уже привычную боль в перенапрягшихся ребрах. "Что с тобой, мамочка? - Виктор тревожно смотрел на зябко согнутую побледневшую Люду. - Уж не заболела ли ты у меня к отпуску?" Она грациозно уклонилась от заботливой ладони мужа. "Со мной все в порядке. Укачало немного..." И снова приняла ту же зябко согнутую позу, вспоминая тот, вот уж действительно зябкий вечер... Самолет прилетел с опозданием, что исключало ночлег в общежитии института. Мест в гостиницах Ленинграда в семидесятом году, к столетию вождя, конечно же, не могло быть в принципе. До завтрашнего утра, когда можно начать оформление на факультете повышения квалификации, можно было перекантоваться только на одном из вокзалов, которых Люда с детства боялась. Гулять же по Ленинграду, как мечталось, в такой мороз просто и в голову не приходило. Она зашла на почту отправить своим телеграмму о благополучном прибытии. И не успела даже понять, что тут толкается спиной у стойки высокий парень, как оказалась без перчаток. Промокая слезы обиды надушенным платочком, она наткнулась в сумочке на конверт письма от Шульцев и решила пойти прямо к ним, тем более, что по карте это казалось совсем рядом со станцией метро. Было так холодно, как бывает только после бессонного многочасового перелета, после душного тепла подземки, да еще в зимнем Ленинграде, где мороз сопровождается промозглой сыростью. Такой мороз не щиплет и не веселит, а пронизывает до костей в любой одежде. Тем более без перчаток и в модном пальто без карманов. И сумочку тоже в зубах не понесешь. Другая бы надела сумочку на шею через плечо и хоть одну руку сунула за ворот пальто. Или, раз уж такая история, сунула бы обе руки в сумочку как в муфту, все теплее. Другая, но не она. Людмила была из тех молодых красивых женщин, что скорее умрут, чем позволить себе при любых обстоятельствах выглядеть смешными или униженными. Она терпела муку холодом, спеша от метро сквозь заиндевелый Таврический сад и вдоль гранитных цоколей домов, покрытых тускло сверкающим синим инеем. Сильный сырой ветер гнал по черным блестящим от наледи тротуарам сизую поземку. Короткий малиновый северный закат, который встретил ее на выходе из тепла метро, давно сменился мертвым светом бесчисленных дрожащих от холода фонарей на фоне ночного облачного неба. Когда она нашла нужную улицу и дом, у нее смертельно закоченели не только руки, сжимающие окаменевшую сумочку с деньгами и документами, не только ноги в примерзших к коленям чулками. Казалось, даже нижняя рубашка примерзла к спине под словно исчезнувшими в этом зимнем беспределе пальто и кофточкой. Во всяком случае, она ощущала эту рубашку твердой и хрусткой. Да еще адрес мистически оказался каким-то липовым. В старом доходном доме она обошла все три широких барских подъезда, но ни в одном не было квартиры с нужным номером. Какая-то злобная шутка - разрыв в нумерации на четыре квартиры на каждой лестничной клетке. Мороз словно требовал ее обратно в свои беспощадные объятья. Мужчина с авоськой, спускаясь по лестнице, с удивлением вглядывался в красивую модную женщину, мычащую что-то сиплым голосом: она с ужасом поняла, что губы не шевелятся и ничего она произнести внятно не может. Только таращила от напряжения глаза, понимая, что все-таки выглядит смешной. Но мужчина не смеялся. Он терпеливо ждал, пока она не махнула рукой и не двинулась к выходу во двор. Он догнал ее, уже плачущую: "Вам плохо, девушка?" Она быстро закивала, доставая непослушными пальцами конверт с адресом Шульцев. Прохожий понимающе улыбнулся, делая ей знаки, как глухонемой и поманил за собой. Они поднялись на пол-этажа с тротуара на площадку, где она уже точно знала, что этой квартиры не было, потом спустились в сторону выхода во двор и далее вниз. Она вдруг подумала, что сейчас он на нее нападет. Словно поняв ее страхи, мужчина в полумраке делал ей, убогой, успокаивающие жесты и действительно звонил в дверь невидимой квартиры, которой в таком подвале быть не могло. В такой затхлой сырости люди картошку на зиму складывают... Но дверь отворилась, вспыхнула ярким светом. Дохнуло теплом. "Не живут ли здесь Шульцы?" - спросил проводник, продолжая делать Люде жесты. "Да, проходите, пожалуйста," - ответил женский голос, и Люда бросилась мимо мужчины из сырого подъезда по еще двум ступеням вниз, в тепло, к Шульцам, будь они неладны... Она пронеслась мимо отпрянувшей незнакомой женщины в ярко освещенный коридор и остановилась. Это была и кухня - на газовой плите сиреневым пламенем гудели все четыре конфорки. Уютно, по-домашнему пахло свежим сдобным печеньем прямо из открытой духовки. Было так тепло, что у Люды закружилась голова, и она без спросу села на какой-то табурет, с которого женщина поспешно сдернула противень с румяными горячими пирожками. Уже скорее по инерции, чем сознательно, Людмила сделала рукой какой-то жест. Женщина растеряно улыбнулась и кивнула, вытирая от муки руки перед передником. Была она какая-то, что называется, нездешняя - румяная, высокая, полногрудая, одновременно и вызывающе здоровая и хрупкая. Люда поняла, что пора и ей показывать свой конверт, иначе ее вторжение похоже черт знает на что. Она полезла было в сумочку, но тут в кухню влетела родная моторная Тамарка Шульц со своей вечно прыгающей грудью, лохматая, черная, глазастая, да еще в каких-то вызывающе обтягивающих пунцовых штанах с оборками ниже колен, которые эксцентричная еврейка почему-то называла "партосиками". Она расцеловала Люду, подняла ее, помогла снять пальто и шапку, беспрерывно взывая на все четыре стороны: "Это же Люська! Фред! Кондор! Смотрите, кто к нам пришел!" Появился Зигфрид Шульц со своей застенчивой виноватой улыбкой. Он тут же полез к ней со своими двусмысленными, но культурными немецкими объятьями, от которых Люда всегда терялась - то ли игриво взвизгнуть, то ли по щеке дать... Когда он, наконец, отступил, Людмила догадалась кивнуть хозяйке этого дома, где, как она знала, загостились Шульцы. Та все еще стояла, растерянно улыбаясь, держа руки перед собой. Было ясно, что Шульцы ни словом не упомянули Люду до сих пор в этом доме. "Узнаешь брата Колю?" - некстати всплыло в памяти. Тут в коридор-кухню вошел тот, кого Тамара назвала Кондором. Никакой он, конечно, не Кондор. Экзальтированная актриса вечно всем придумывает экзотические имена, чтобы потом окружающие невольно к ним привыкли. Это был удивительно респектабельный молодой человек в пуловере и при галстуке, что было удивительно на фоне довольно помятого Фреда и пунцовых "портосиков". К тому же, увидев Людмилу, он так остолбенел, что настала неловкая пауза. Только Тамарка откровенно смаковала ситуацию: "Что я говорила! - кричала она. - Люся всех мужчин мгновенно вводит в столбняк. Кондор, подойди, подойди к ней, она живая. И не бойся - мы с тобой! Жанночка, не ревнуй. Если бы все женщины адекватно реагировали на столбняки своих мужей при виде Люськи, она бы давно лишилась своей роскошной шевелюры. Терпи. Отныне ты, в лучшем случае, будешь для Кондора женщиной номер два в этой жизни." "Точно, кхе-кхе, - застенчиво сказал Фред. - Я давно люблю Людочку больше, чем Томку. А что делать? Она меня вежливо терпит, но в душе презирает, правда, Люся?" Но Тамара только махнула рукой и поволокла все еще малоподвижную Людмилу в "свою" комнату, смежную с довольно просторным "салоном". Шульцы жили в узком пенале с односпальной кроватью, в которой фигуристая Тома могла спать с упитанным Фредом только валетом, но чаще бутербродом со сменой положения, как она не преминула с гордостью пояснить гостье. На столике у узкого окна под потолком Люда увидела листики с четкими немецкими записями Фреда, его книги по психологии. Тут же были партитуры Тамары. Шульцы обжились в этой ленинградской трущобе, как некогда на съемной квартире во Владивостоке, где они дружили семьями. Посадить здесь гостью можно было только на кровать. Тамара, восторженно глядя на Люду, села рядом, а Фред - на кончик колченогого стула, как он сидел всегда, даже у себя вроде бы дома, в положении незваного гостя, которому вот-вот укажут на дверь. Со своей робкой улыбкой бедного родственника. Тамара, которая, напротив, всегда и всюду чувствовала себя хозяйкой, объясняла такое поведение ее талантливого и высокообразованного мужа его немецкой биографией. Дескать, его предки были остзейскими баронами на русской службе с петровских еще времен. Но в нынешнем веке они сначала были пришиблены почти до полного истребления Великим Октябрем, а потом и вовсе сосланы в Казахстан и в Сибирь не менее великим Сталиным. К тому же, сам Фред в детстве, естественно, играл в войнушку, причем, конечно, немца, которого грех было не унизить и не побить заодно. Тамаркиной родне тоже досталось от властей. Ее деда, собравшего в годы войны в своем Еврейском Антифашистском комитете больше денег, чем все советские колхозы вместе взятые, прикончили в 1948 году за космополитизм и вообще идиш вместо великого и могучего в семье, сосланной тут же в Бухару. "Эти хуже фашистов, - сказал ей дед перед арестом. - На тех я хоть не работал, а этим всю свою душу отдал... А результат тот же - стенка." Девочка все запомнила. Чего не поняла - домыслила. И когда судьба столкнула ее с чистокровным немцем, сама его соблазнила, покорила неистребимым темпераментом и самоуверенностью. "Иная у нас генетика, - говорила она Фреду. - Мы привыкли к периодическим истребительным компаниям. И к возрождению. А вы - наоборот, привыкли других истреблять. Вот вы и скисли, когда вам дали понюхать такой же кулак. Чтоб я перед ними унижалась! Не дождутся, гои проклятые." Отец Фреда, породистый рослый блондин, едва не попал в ту психушку, где работал главбухом, когда увидел такую невестку. Не менее аристократичная мать, напротив, была рада, что кто-то взял ее пришибленного сына под опеку. Кроме того, она надеялась, что рано или поздно евреев выпустят в Израиль, и Фред сможет, наконец, покинуть мачеху-родину. Все это Люда знала во всех подробностях, которые ее сейчас не занимали нисколько. Тамарка привычно трещала: "Так ты только с самолета? И прямо к нам? Где ты так замерзла? Как там Викентий? Отрастил бороду? Нет? Как нет, если он мне полгода назад обещал. У него же лицо сразу станет нормальным! У него же подбородка нет, а его это портит. Не растет, что ли? Тогда почему? Я ему немедленно напишу? Как твои фантазии? Не кончились? Знаешь, я как-то пыталась их представить применительно ко мне, но все равно вижу только тебя... Да рассказывай ты, не кивай, ты же не Фред, в конце концов, сидит, как бедная родственница!" "Тише, Тася, тише, - привычно приговаривал Фред, нервно потирая руки. - Видишь, человек окоченел. Да еще ей мерещилось черт знает что, пока она шла к нам через город... Я даже догадываюсь о сюжете.



Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация