А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Книги по авторам » Денежкина, Ирина

Информация об авторе:

- к сожалению, информация об авторе отсутствует.

Тем более, что после выпитого пива у них с Валерой наметилось какое-то взаимопонимание. Алкоголь творит чудеса.

Мы пошли обратно в гостиницу. К гостинице должен был подъехать автобус и забрать всех литераторов, критиков и бог знает кого ещё, чтобы отвезти на «Нацбест».

По дороге в гостиницу, собственно, начался рассказ «Дай мне». С конца. Конец там такой: «И его язык очутился у меня во рту». Чей язык – неизвестно. То есть, по рассказу, это Ляпин язык. Но Ляпа – Овно. Художественное преувеличение. А НЕ-преувеличение идёт со мной рядом в куртке «Merc» и держит меня за руку горячими пальцами.



Уже начинается. Дай мне, дай мне, дай мне немного солнца, ла-ла-ла… Валерка.

Сначала всё разговоры в нос да в щёку. Потом я жвачку у него прошу. Которая во рту. Даёт. Потом я её обратно что ли даю. Момент первого поцелуя утерян и забыт. Попытаюсь вспомнить. А… Пункс с Ляпой пошли поссать. А мы стоим. Близка. Что-то я говорю или Валерка говорит – это уже смутно. Наверно, даже неважно. И вот. Уже язык с губами. Задействован в рассказе. Приходят Пункс с Ляпой, Валерка их отсылает ещё поссать. На подольше. Главное, отсылает таким добрым голосом. Он у него срывается даже чуть-чуть. На шёпот…

Валерка. Как там? «Ва-алерочка»…

Странный мальчик.



Подходим к «хотелю».

– Не завидую я твоей девушке, – начинаю я издалека. Мол, что там у нас с моралью.

– А что с ней? – с претензией отвечает Валерка.

– Ничего. Так просто.

Валерка понимает, к чему это.

– Ну и что делать? Не идти рядом? – спрашивает он нежно. Как будто мозги замутнены.

– А она нас видит? – а-а-а… как приятно тянутся нервы.

– Нет.

– Ну, значит, можно идти.

Просто идти. Просто так. «Просто так ничего не бывает,» – часто говорит Волкова. А, может, бывает.



Зашли внутрь. Ляпа, Пункс и Валерка уже объединились. Они бесятся, кактусы сшибают. В смысле, цветы. В коридоре. Или это икебаны?

Я убедительно прошу этих чертей не исполнять на церемонии. Делаю проникновенное лицо. На банкете – хоть что, а на церемонии уж будьте добры. Я почему-то точно знаю, что Пунксу ничего не стоит швырнуть в жюри каким-нибудь дерьмом, а Валерке – заорать в самый ответственный момент «Вайт пауэр!». Поэтому и лицо у меня проникновенное.

Они убедительно обещают быть хорошими. Подонки. Отличные подонки. У меня голос срывается. На шёпот. Непонятно, отчего. Валерка оглядывается. У него такое же лицо, как тогда. Когда он лежал у меня на тарелке с пирожным.



Я накрасила губы гигиенической помадой, причесалась. Всё это время Пункс и Валерка неподвижно лежали в номере на кровати, а Ляпа – на полу.

Потом мы садимся в автобус. На самый последний ряд. Страсти накаляются. Ляпа клеит жвачку на стекло. Пункс тоже не паинька. Валерка сажает меня к себе на колени и член у него встаёт. Он трётся щекой о моё плечо. Как кошечка. Мур-р-р… «У неба есть небо, у моря есть море…».

Литературные деятели тоже загрузились в автобус.

Наконец поехали. Впереди – штук двадцать литераторов, а сзади мы. Втроём.

Пункс и Ляпа периодически падают или роняют сиденья. Какие-то бракованные сиденья в этом автобусе. Они отваливаются.

Едем. И тут одна организационная женщина, Татьяна Набатникова, поворачивается и делает жест рукой.

– Посмотрите на Ирину Денежкину!

Все смотрят. Валерка кусает меня сзади за плечо. Несильно. Но всё равно пиздец.

– Возможно, это самый счастливый день в вашей жизни! – говорит мне Татьяна Набатникова торжественно.

– Почему? – тупо спрашиваю я.

– Потому что они все сосут, – отвечает за Татьяну Пункс, красивым жестом указывая на литераторов впереди.

Подонок. Хороший подонок, бля.

Валерка ржёт мне в спину.

Приехали к «Астории». Зашли. Там толпа народу. У меня берут интервью, со мной знакомятся и трясут за ручку. Черти мои потерялись в толпе. Сосут шампанское.

Подходит какая-то совершенно интимная тётенька. Из газеты «Труд». Хотя точно не помню. Она большого роста и внушительной комплекции. Она встаёт рядом, наклоняется. Интимно так задаёт вопросы. Мельком оглядывается. Как будто в тылу врага.

Там ещё есть девушка с большими глазами. С телевидения. Глаза у неё всё время бессмысленно удивлены. С такими глазами она берёт интервью. У меня. Валерка стоит у ней за спиной и смеётся. Лысый чёрт. Валерка ненавидит камеры и журналистов.

А вот и Зельвенский. Меня с ним знакомят.

Зельвенский – это мой номинатор. Ещё одна причина, почему я здесь, в Санкт-Петербурге. Не такая большая, как Валерка или Ляпа, но всё равно.

– О! – говорит Пункс. – У него силиконовые губы!

– Мальчик с писькой на лице, – добавляет пьяный Ляпа. Пьяная Ляпа. Хы.

– И явно не русский, – хмурится Валерка. Кажется, он готов подраться с Зельвенским прямо здесь и сейчас. Чтобы Зельвенский лежал мордой в пол, как кавказский мужчинка.

Каждому своё, как говорится.

Но мне Зельвенский кажется прикольным. Он курит. Взмахивает чёрными и густыми ресницами. Глаза на пол-лица. Про губы уже говорили. Задумчивая рожа. И его все обзывают козлом и говорят про деньги. Ещё он худой, как палка.

В перерывах между общением с интимными тётеньками и Зельвенскими, я целую Валеркин горячий рот. У Валерки пьяные глаза. Совершенно. Он хватает меня за руки, как будто боится, что я исчезну. И какой-то новостийный хрен снимает это на камеру. Пункс дико радуется, у Ляпы счастливая рожа. Валерке на камеру положить.

«Девочка плачет. Девочки смеются»…



Мы сели за столики. Зельвенский – рядом, у импровизированной сцены. Мои подонки – в конце зала… Ко мне все подходят. Юзефович, бородатый мужик, передаёт привет Зашихину. Зашихин тоже бородатый мужик, он мой преподаватель литературы в университете. А Юзефович – его друг. Вот он и пользуется случаем, как на говорят на «Поле Чудес».

Фотографы фотографируют.

Проханов похож на труп. У него такая трупная рожа. Он может играть покойников в кино. Атас полный.

Церемония.

В жюри сидит Шнуров. У него мобила висит на шнурке. На шее. Он – единственный, кого я знаю из жюри. И песню могу напеть: «Ну, где же вы, бляди? Е-е-е! Выручайте дядю!»

Я смотрю на бритую Валеркину голову в конце зала.

Все говорят про меня, голосуют наоборот. Потом голосует Шнуров и письмо от Хакамады. Два на два.

И банкир ставит третий крест Проханову. Шнуров делает сочувственное лицо и разводит руками. Мне не жалко. А Зельвенскому жалко, кажется.

– Что, расстроился? – спрашиваю Зельвенского.

Он мотает головой. Типа, а что такого. Я: ну как это, три косаря прошли мимо! Он улыбается.

Пункс тоже расстроился. Дико. И Ляпа с Валеркой матерились. Как мне потом сообщили. Если бы здесь были Раджа и Мюллер, они бы просто удавили банкира. Сколько бухла можно купить на десять косарей! Ну, на семь. Три отошли бы Зельвенскому. Хорошо, что Мюллера и Раджи нет.



Валерка, Ляпа и Пункс меня поздравляют. У них рожи горят от радости. Они очень волновались. Очень-очень. Поздравляет Коровин, редактор, который правил мою книжку. И Нина, его жена. И Тублин потом прибегает. Директор издательства. Тискает меня на радостях. Валерка хмурится. Я всё время смотрю на него. У него краснеют лоб и щёки.

Я автограф Зельвенскому пишу в книжке. Рисую, то есть. Трахающихся собачек. (Одна пожилая дамочка впоследствии, то есть, уже летом в Москве, попросила меня «нарисовать таких же весёлых собачек ейному мужу. Тоже, надо полагать, не мальчику. Мужу семьдесят шесть лет. Весёлые собачки. Хы.)

Зельвенский такой вытянутый, томный. Что-то пьёт.

– У нас в группе на факультете тоже есть чувак, который в «КоммерсантЪе» работает, – говорю ему радостно. – Лох такой! Его все называют «Твёрдый знак на кепке и мягкий в штанах».

Зельвенский на меня томно смотрит и отвечает:

– Мы тут кепок не носим!

А-а-а…



Потом все опять берут у меня интервью, какие-то каналы: РТР, Культура, ещё что-то. Что-то я им говорю. По несколько раз. Пункс, Ляпа и Валерка в это время жрут салатики и радуются. Пункс искренне рассыпается в респектах. Про Ляпу не помню. А, да. Я его всем представляю. «Это тот самый Ляпа». Всеобщее удивление и узнавание. Герой «Дай мне». О-о. Валерку не представляю. У Валерки мания преследования. Даже на фотках в интернете его рожа замазана. Шпиён нахуй. Поэтому он не хочет представляться. А Ляпа – с удовольствием.

Потом он теряется. В смысле, Ляпа. Пункс волнуется. Валерка нет. Поэтому Пункс не просит у него телефон. Мы раз пять берём трубу у Зельвенского и Коровина. Звоним Ляпе. «Я у „Астории“,» – говорит он. Выходим – нету. Опять звоним…

В перерывах между поисками посидели со Шнуровым. «Денежкина – молодец,» – говорит он. Или не он. Не помню. Самое замечательное, что мне понравилось в Шнурове – это его жена Света. Я сначала подумала: «Что это за девка? Фанатка что ли?».

Потом меня знакомят с Прохановым. Опять мне трясут ручку и что-то говорят. Сзади подходит номинатор Проханова, Зотов. С красной рожей. Кладёт руку на плечо.

– Девушка, вас как зовут?

– Ирина, – отвечаю я.

Красная рожа пихает Проханова и говорит:

– Давай ей десять тысяч отдадим.

Проханов отвечает:

– Я их уже Лимонову отдал.

– А-а… – говорит рожа.

Хе-хе. Пункс вертится рядом и жестами показывает: возьми у Проханова телефон! Позвонить Ляпе.

Опять Ляпа.

Везде он.

Валерка морщит тонкий нос.

Потом мы взяли трубу у Зельвенского, вышли с ней и нашли Ляпу в кустах. Он там, видите ли, пиво пил. В «Астории» пива нет. Мы возвращаемся. По дороге Пункс говорит Ляпе:

– Эх ты! А МЫ ТАМ СО ШНУРОМ БУХАЕМ!!!

«Бухаем со Шнуром» – в этом что-то есть. Определённо.



Зельвенский, Шнуров и Света Шнурова уходят в «Red club». Зельвенский и меня звал, но я «думаю». Идти или нет. Наверное, нет.

Мы пришли и сели за стол. Пункс и Ляпа допили Шнурово вино.

Нас зовут за соседний. Там актриса из жюри, Бортников и тэ дэ. Не помню. «Это тот самый Ляпа!» – радостно говорит актриса сидящим вокруг. Да.

Дайте Ляпе десять тысяч. Мы их отдали Лимонову. А-а… Бля-а…

Валерка дышит мне в шею.

Потом мы уходим. Я прощаюсь с актрисой и Ко, а потом замечаю, что Ляпа валяется на полу в молельной позе. Блять. Валерка хочет пиздить Ляпу. Просто так. В пьяном виде Валерка пиздит всё, что плохо лежит. Или стоит. Или смотрит.

Коровин мне оторвал прорезиненный плакат с надписью «Национальный бестселлер – 2002». Вместо скатерти можно на стол класть.

Выходим. Ляпа ебёт зеркало у какой-то машины. Машина орёт. Пункс интеллигентно говорит:

– Давай отсюда поскорее уйдём.

Черти мои веселятся и берут пиво. Ляпа периодически роняет рюкзак на асфальт. Перебегает, например, дорогу и на середине скидывает рюкзак. Пункс орёт и подбирает. Валерка не подбирает, а херачит по рюкзаку. Пункс машет скатертью, бьёт ею Ляпу под зад. Козлы. Падают на колени, орут: «Наша звезда!». Ну, рожи… Ляпа просит поцеловаться в его честь. Мы идём и Валерка прижимает меня к себе. Как клещами. А где же любовь навсегда? Меня очень интересует этот вопрос, но я молчу.

Потом мы сели в трамвай. Пункс признаётся нам с Валеркой в любви. Падает на нас.

Пришли в гостиницу. Вечер уже. Никто не хочет идти в «Red club». Далеко пиздовать. Я звоню Зельвенскому.

– Приходи завтра на презентацию, – говорю.



Валерка раздевается догола и идёт в ванну. Прямо так. Видимо, смущение у него отключилось. Или его вообще не было?

…Мы тогда сидели на скамейке. И Валерка рассказывал про лагерь. Это ему казалось самым значительным тогда: лагерь. В лагере его избили «обезьяны», а потом он нашёл «своих» и размазал обезьян по асфальту. Этот момент – нашёл! – самый главный для Валерки. Он не понимает, откуда взялись в маленьком южном городке такие же мальчики, как он. Это удача, это знак судьбы, это круто. Мой любимый эпизод в рассказе – как «эти двое стояли и смотрели на него».

Валерка увлечённо повествовал об «этих двоих», а я смотрела на его худой профиль. Выхватывалось кусками: вот очки блеснули в свете фонаря. Вот его губы, как толстые черви раздвинулись и сомкнулись. Вот тонкий облезлый нос. Родинка на лбу. Шея. На ней – двойная родинка, как микроскопическая карта полушарий.

Я подумала, что хочу слышать его всегда. Этот дурацкий хриплый голос. Хочу видеть Валеркину морду каждый день.

Валерка нагнулся ко мне и что-то сказал. Про обезьян.

– Что-что? – не расслышала я.

Он подвинулся ближе. К уху. Хотел повторить, но замолчал. Я чувствовала, как он дышит мне в шею. Губы едва касались его щеки.

Мы сидели так некоторое время, у меня внутри всё обрывалось и замирало.

– Знаешь, – хрипло и сбивчиво проговорил наконец Валерка. – У меня есть девушка. Я её люблю.

Что тут можно ответить.

– А разве мы что-то не то делаем?…



А сейчас мы тоже делаем всё правильно?

Ляпа и Пункс гуляют в трусах по гостинице. Пункс забредает в кусты поссать и находит там Проханова с друзьями. Ссать при них неприлично и Пункс с ними обнимается. Это он так сказал нам.



Потом Пункс и Ляпа вернулись. Валерка всё ещё в ванной. Спит он там что ли? Пользуясь случаем, Ляпа тянет жадные ручки. Хочет присосаться, наверное. Дёргает мою футболку, дышит мне в лицо и вообще всячески старается познакомиться поближе.

– Ляпа!

– Что… – и томное закатывание глаз.

– Ты это…как его… – нервничаю я. Валерка обладает не только манией преследования, но и чувством собственности. Плюс постоянная жажда драки. Смесь ещё та. От Ляпы в худшем случае останется один хуй.

– О…о…

– Иди дрочи!

Ляпа отшатывается после этих, в сущности, необидных слов. Делает оскорблённую рожу. И уходит в неизвестность (в коридор, то есть). Униженный и оскорблённый. Ах-ах.

– Первый раз вижу Ляпу таким, – делится со мной Пункс.

– Каким таким?

– Ему отказала женщина. Никогда его таким не видел.



Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация